Новый фильм Кристофера Нолана «Одиссей» еще до своего появления на экране успел наделать немало шума, в основном благодаря своей спорной трактовке классической поэмы Гомера. По просьбе портала ПОИСК главный научный сотрудник Отдела античной литературы Института мировой литературы имени А. М. Горького РАН (ИМЛИ), член-корр. и профессор РАН, главный научный сотрудник Школы актуальных гуманитарных исследований РАНХиГС, доктор филологических наук Николай Павлович Гринцер рассказывает нашим читателям, что такое «гомеровский вопрос», в каком переводе стоит читать Гомера и какие экранизации «Илиады» и «Одиссеи» передают дух оригиналов.
— Николай Павлович, расскажите, когда начались споры вокруг гомеровских эпосов «Илиады» и «Одиссеи», об авторстве и происхождении текстов?
— Строго говоря, научное изучение Гомера началось еще в античности. Можно сказать, что из комментариев к Гомеру в IV-III веках до н.э. и возникла филология как наука. И сомнения в реальном существовании Гомера-автора появились еще в античности. В частности, их высказывал Иосиф Флавий — древнееврейский историк, живший на территории Римской империи в I веке н.э.
Современное же изучение «Илиады» и «Одиссеи» восходит к концу XVIII века. В это время интерес исследователей привлекло переоткрытие «венецианского кодекса» Гомера — древнейшей наиболее полной рукописи «Илиады», дополненной пометками и комментариями античных филологов. Рукопись была создана в Византии в X веке, а вскоре после падения Константинополя, в 1468 году ее передали в дар Венецианской республике. На протяжении трех веков она хранилась в венецианских архивах, пока в 1781 году ее не обнаружил французский филолог-антиковед Жан-Батист де Виллуазон. Через несколько лет текст кодекса вместе с античными комментариями впервые был полностью опубликован. С тех пор «венецианский кодекс» служит основным источником, на который опираются все современные исследователи при издании поэмы.
До издания де Виллуазона текст «Илиады» был известен по средневековым рукописям, и открытие более древних источников стало подспорьем для новых теорий. Главным теоретиком на рубеже XVIII-XIX веков был немецкий филолог-классик Фридрих Август Вольф — автор знаменитых «Пролегоменов к Гомеру». В этой работе он высказал идею, что у гомеровских поэм не было единого автора и что они складывались на протяжении некоторого периода как устное предание. С этого началось то, что потом получило название аналитической теории, которая господствовала в классической филологии на протяжении всего XIX века.
— Какие аргументы приводил Вольф и его последователи?
— Аналитизм исходит из того, что в сюжетах «Илиады» и «Одиссеи» встречаются противоречия и непоследовательности. В качестве примера можно привести эпизод в «Илиаде», где троянские старцы вместе с Еленой смотрят на греческих воинов со стены Трои и спрашивают у нее, кто есть кто. Но ведь на тот момент война продолжалась десятый год, и за то время они уж должны были это выяснить! Другой пример: в девятой песни «Илиады», когда к Ахиллу направляется посольство, чтобы уговорить его вернуться в бой, число послов то уменьшается, то увеличивается. В греческом языке, помимо знакомых нам единственного и множественного числа именных и глагольных частей речи, еще был дуалис — двойственное число. В греческом тексте «Илиады» о послах говорится то в двойственном числе, а то во множественном. И таких примеров очень много.
Внутри аналитизма выделились два направления. Сторонники первого направления считали, что поэмы складывались из отдельных сказаний. В композиции «Одиссеи», например, обнаружили два почти одинаковых эпизода совещания богов — в первой и пятой песнях. О чем говорит этот повтор? Скорее всего, каждый из этих эпизодов относился к отдельному произведению. Одно — о Телемахе, второе — о путешествии Одиссея. А вторая теория предполагала, что в основе «Илиады» и «Одиссеи» лежали два исходных произведения — песнь о гневе Ахилла и песнь о возвращении Одиссея. И они постепенно обрастали отступлениями, побочными сюжетными линиями, интерполяциями и проч.
— Какие еще существуют подходы к «гомеровскому вопросу», помимо аналитизма?
— В XIX веке противником аналитизма выступала унитарная теория. Как видно из названия, унитаризм доказывал единство авторства и целостность произведений, ссылаясь на их сюжетно-композиционное и поэтическое совершенство. В «Илиаде», например, прослеживается кольцевая композиция: в первой песни к царю греков Агамемнону приходит жрец Хрис, который просит вернуть его дочь Хрисеиду, захваченную в плен, но Агамемнон отказывается, и в конечном итоге это приводит к центральному мотиву всего произведения — «гневу Ахилла». А в двадцать четвертой песни, в самом конце поэмы, к Ахиллу приходит троянский царь Приам, умоляя отдать тело его убитого сына Гектора. Ахилл исполняет его просьбу — поэма завершается сценой похорон Гектора и Патрокла, погибшего друга Ахилла, и между троянцами и греками на время устанавливается мир. Унитарии настаивали на том, что симметричная композиция поэмы не была бы возможна, если бы единый автор уже в первой песни не знал, чем он закончит.
В XX веке главенствовала новая теория — неоаналитизм. Парадоксальным образом, неоаналитики, отталкиваясь от принципов аналитизма, в итоге пришли к выводам, близким унитаризму. То, что считалось интерполяциями, вставками из других песен, неоаналитики объявили намеренными цитатами. Отсылки к другим эпическим поэмам, которые, как мы знаем, существовали (прим. ред.: так называемый «эпический цикл») и которые описывали события за пределами «Илиады», трактуются не как вставки, а как намеренное расширение эпической перспективы. То есть включение более широкого контекста, по мнению неоаналитиков, было замыслом автора, стремившегося создать некую полную картину.
— Получается, унитаризм и аналитизм как будто пришли к общему знаменателю?
— Вроде того. Но параллельно с неоаналитизмом развивалась так называемая «устная теория», связанная с именами американских филологов Милмэна Пэрри и Альберта Лорда. В отличие от аналитиков, они опирались на полевые исследования живых эпических традиций, в частности, изучая творчество боснийских гусляров. Пэрри и Лорд показали, что структурная организация гомеровского текста воспроизводит те же механизмы, которые лежат в основе устной импровизационной поэтики. Эти механизмы не случайны — они представляют собой фундаментальные принципы устного эпоса.
Пэрри и Лорд выделяли два конструктивных уровня создания устного эпоса: формальный и содержательный. На формальном уровне ключевым понятием является формула — устойчивое лексическое сочетание, повторяющееся в сходных метрических условиях и занимающее определенную позицию в гекзаметрическом стихе. По подсчетам исследователей, формульными выражениями занято 60-70% всего объема гомеровских поэм. Они выполняют не только эстетическую, но и сугубо практическую функцию. С помощью формул певец строит стих в режиме реального времени, не задумываясь над каждым словом.
А на содержательном уровне фундаментальной единицей является то, что Лорд называл «темой», а другие исследователи — типической или повторяющейся сценой. Тема — это некий смысловой блок, стандартный эпизод, многократно воспроизводящийся в разных песнях. К числу таких тем относятся описание пира, сцена поединка между героями, ритуал вооружения воина перед боем, сбор войска, прибытие вестника, жертвоприношение и проч. И каждая тема обладает внутренним ядром. Например, в сцене вооружения всегда последовательно описываются поножи, панцирь, меч, щит, шлем и копье. Но при каждом исполнении ядро может варьироваться: какие-то детали опускаются, какие-то добавляются, меняется порядок и т.п.
Важнейший вывод устной теории в том, что певец не заучивает текст наизусть. Вместо этого он владеет обширным репертуаром формул и тем, а также навыком их соединения. При каждом исполнении он заново конструирует поэму, комбинируя эти готовые блоки в соответствии с сюжетной логикой, метрическими требованиями и собственным творческим импульсом. Этот процесс получил в англоязычной науке устойчивое обозначение composition in performance — «создание в процессе исполнения». Иначе говоря, каждый исполнитель творит поэму заново, даже если рассказывает одну и ту же историю.
На настоящий момент «гомеровский вопрос» в традиционной постановке мне кажется практически разрешенным. Все признают, что письменному тексту предшествовал период устного предания. Осталось определить, когда поэмы были записаны, сколько существовало письменных вариантов, и когда появился тот текст, который мы получили. На этот счет есть разные точки зрения, исследователи пока не пришли к согласию.
— Не могли бы Вы подробней рассказать о них?
— Некоторые сторонники унитаризма считают, что текст был создан и записан еще в VIII веке до н.э. Как раз в это время появился греческий алфавит и письменность, и самые радикальные унитарии полагали, что греки заимствовали письменность для того, чтобы записать поэмы Гомера. Действительно, от VIII века до н.э. сохранилась чаша с гекзаметрической строкой, отсылающей к Гомеру. Но одно дело записать одну строку на вазе и совсем другое — двенадцать тысяч стихов!
Другие исследователи датируют его запись VII-VI веком до нашей эры. Дело в том, что в поздних источниках упоминается «писистратова редакция» Гомера — полная запись «Илиады» и «Одиссеи», выполненная по приказу афинского тирана Писистрата во второй половине VI века до н.э. На основании этих упоминаний считается, что в «писистратовой редакции» гомеровские поэмы впервые были собраны воедино. Возможно, эта идея отражает некоторую историческую реальность.
Наконец, есть версия радикальных последователей Альберта Лорда, обособившихся в отдельный лагерь эволюционистов. Эволюционная теория во многом опирается на свидетельства ранних античных папирусов, которые, начиная с XIX века, в обилии находят прежде всего в Египте. Конечно, это фрагменты, а не полные тексты, но их очень много, и на их основании мы можем даже заключить, что «Илиада» в античности была куда популярнее «Одиссеи». Так вот в тех фрагментах, что содержат поэмы Гомера, обнаруживают значительные разночтения со знакомым нам каноническим текстом — так называемой гомеровской вульгатой. К слову, одно это название показывает значимость Гомера для европейской культуры и для классической филологии! (Прим. ред.: Vulgata — латинский перевод Библии.) Из-за значительных расхождений от гомеровской вульгаты эти папирусные тексты получили название wild papyri — «дикие папирусы», или eccentric papyri — «эксцентричные папирусы». Изучая «дикие папирусы», главный представитель эволюционной теории американский филолог Грегори Надь пришел к выводу, что известные нам версии «Илиады» и «Одиссеи» были составлены примерно в 150-х годах до н.э. александрийскими филологами.
— Споры ведутся не только вокруг текстов, но и вокруг авторства и личности Гомера. Какие аргументы кажутся Вам наиболее интересными?
— Один из главных аргументов унитариев, отстаивающих существование единого автора, опирается на традиционное представление о том, что в Архаической Греции в VIII-VII веках до н.э. было два великих поэта — Гесиод и Гомер. Легенда об их соперничестве восходит к самому Гесиоду и упоминается более поздними античными авторами. А некоторые сторонники устной теории считают, что Гомер — имя одного, наиболее авторитетного из аэдов, поэтов-певцов. Было и немало маргинальных теорий. Одна из них гласит, что Гомер в молодости написал «Илиаду», а в пожилом возрасте — «Одиссею». Была даже весьма забавная версия, что «Одиссею» написала женщина, поскольку там, в отличие от «Илиады», очень точно показана женская душа.
— Какой точки зрения Вы придерживаетесь в этом вопросе?
— Хотя я пытался быть беспристрастным, из моего краткого изложения можно было догадаться, что я придерживаюсь устной теории. С моей точки зрения, Гомер не является историческим лицом — это имя традиции. Точно так же и авторство древнеиндийских поэм «Рамаяны» и «Махабхараты» закреплено за конкретными именами — Вальмики и Вьяса, хотя очевидно, что это имена традиции, а не конкретных людей, ведь объем каждой из них — около 200 тысяч стихов! — непосилен для одного человека. Более близкий нам пример — сказитель Боян (Баян), за которым тоже скрывается некий собирательный образ древнерусского певца, а не реальная историческая личность.
— А что означает имя «Гомер»?
— В античности было несколько версий, но стоит сразу оговориться, что древние очень любили придумывать этимологии. По самой известной вымышленной этимологии, имя Гомера означает «слепой». Особенно забавно, когда при этом доказывают, что поэмы сразу появились в виде записанного текста. Но как их мог записывать слепой автор?..
Любопытно, что ранние изображения Гомера не показывают его слепым — такое представление развилось позднее. Идея ясна, и она встречается во многих культурах, в том числе в нашей: великий певец подобен пророку, который обладает внутренним зрением, поэтому ему не нужны глаза.
По версии, к которой склоняюсь и я, имя Гомера означает «тот, кто складывает вместе». Это очень хорошее имя для певца: певец — это тот, кто соединяет слова в некоторое единство текста. Характерно, что греческие сказители, исполнители Гомера, именовались "рапсодами", букв. «сшивающими песнь».
— В «Одиссее» есть одна странность — Одиссея называют царем Итаки, но его отец Лаэрт жив и здравствует. Одиссея считают погибшим, но его двадцатилетний сын не наследует престол. Вместо этого трон стремятся занять «женихи» Пенелопы — через брак с ней. При этом в Спарте и в Афинах описывается привычная нам форма передачи царской власти. Как объясняется такая странная монархическая ситуация на Итаке?
— Хороший вопрос. На него нет однозначного ответа, но можно выдвинуть некоторые соображения. Вы упомянули возраст Телемаха: действительно, ему, по меньшей мере, двадцать лет. В тексте говорится, что Трою осаждали десять лет, потом столько же Одиссей плыл обратно на Итаку. Если учесть еще спекуляции, что греки десять лет плыли под Трою, получается, в общей сложности Одиссей отсутствовал три десятилетия. Здесь, как мне кажется, зарыта собака. И про собаку я упомянул не случайно.
Если помните, Одиссей, вернувшись домой, находит своего пса Аргоса. Пес узнает хозяина и тут же умирает у него на руках. Возникает вопрос: сколько лет собачке? Если воспринимать временные указания в поэмах, Аргосу было больше двадцати лет. Но ведь собаки столько не живут! На это указывали еще античные комментаторы.
Я полагаю, тут дело в том, что мы имеем дело с универсальными эпическими моделями. В эпосах точное исчисление длинного промежутка времени не надо понимать буквально: «десять лет» просто значит «очень долго».
Пример другой универсальной эпической модели: когда герой в отлучке, его отец должен страдать. Например, в «Илиаде» упоминается, как тяжело живет Пелей, отец Ахилла, пока сын на войне. Так и в «Одиссее»: пока герой отсутствует, его дом в упадке и его близкие страдают. Вернувшись, он должен восстановить свой статус и порядок в доме.
Так что повествование в «Одиссее» следует воспринимать не буквально, а как конструкцию, составленную из универсальных эпических моделей. Такое восприятие в известной мере снимает противоречия вроде тех, что мы назвали: о возрасте Аргоса или странной форме передачи власти на Итаке.
— Какой перевод Гомера на русский, на ваш взгляд, наиболее удачный?
— Перевод «Илиады» Гнедича мне нравится чрезвычайно. Гнедич замечателен тем, что он создал «русского Гомера», благодаря его переводу мы знаем, что такое гомеровский гекзаметр. Он величественный, красиво звучит, хотя современному читателю иногда трудновато читать и понимать текст. Из переводов «Одиссеи» мне больше нравится перевод Жуковского. Он переводил не с греческого, а с немецкого подстрочника, который, видимо, был весьма неплохим: иногда перевод Жуковского трактует текст оригинала нетрадиционным и, с моей точки зрения, правильным образом.
И тот, и другой перевод по-своему замечательный. Другое дело, что они далеко не всегда дают адекватное представление о том, что написано у Гомера. Иногда они звучат слишком архаически, тогда как оригинал таковым не является. Иногда встречаются ошибки. Где-то не учитываются особенности сложения эпического текста. В частности, далеко не всегда они одинаково переводят формулы, составляющие каркас лирического текста.
Проблема с русскими переводами, на мой взгляд, в том, что их не так много. Для сравнения: полных русских переводов «Одиссеи» — четыре, а английских — шестьдесят. При этом в западной традиции, прежде всего в англосаксонской и французской, существует традиция прозаических переводов, которые гораздо более точно воспроизводят оригинал с точки зрения смысла. Когда речь идет о поэтическом тексте, особенно древнем, такие переводы позволяют приблизиться к оригиналу тем читателям, которые не владеют греческим языком. У нас такой традиции нет.
— В прошлом году издали новый перевод «Одиссеи», выполненный Григорием Стариковским, с Вашим послесловием. Как Вы его оцениваете?
— Стариковский порывает с традицией гекзаметра и переводит более вольным стихом, который называется тактовик (прим. ред.: тонический стихотворный размер, в котором промежутки между главными ударениями составляют от одного до трех слогов). Текст довольно близок к тому, как написаны русские былины. Это намеренное придание сходства — своего рода апелляция к нашей коллективной памяти. Эпосы ведь были у многих народов древности, и в этом смысле гомеровские тексты похожи на то, что есть и у нас.
Нравится мне и то, что Стариковский старается сохранять устойчивые формулы, не боясь повторов. Для нас повтор кажется художественно неполноценным, но в эпических текстах повтор — очень важный элемент.
Наконец, Стариковский использует язык, более приближенный к современному. Знаю, что ему указывали в качестве одной из неправильностей или неудач его перевода на выражение «ухажеры Пенелопы» вместо «женихи». «Ухажеры» — слово с низкими коннотациями, кто-то даже назвал бы его разговорным, но мне кажется, что именно оно отражает то, что делают эти персонажи. «Женихов» Пенелопы, если не ошибаюсь, 118 человек — для «женихов» такое количество кажется несоразмерным. С моей точки зрения, «поклонники» или «ухажеры» более уместное определение.
В целом мне этот перевод нравится. Вообще, я считаю, что переводов должно быть больше и желательно, чтобы в каждом из них реализовывался какой-то оригинальный замысел.
— Какой бы Вам хотелось видеть экранизацию гомеровских эпосов?
— Я видел, наверное, все существующие киноадаптации, и в противовес многим моим коллегам чаще отношусь к ним положительно. Например, голливудский фильм «Троя», который всем очень не нравится, на мой взгляд, весьма близок по духу к «Илиаде». Ведь гомеровские поэмы при всех своих достоинствах не были элитарной, возвышенной литературой — люди читали их для развлечения. В этом плане «Троя» снята вполне адекватно.
С экранизацией «Одиссеи» сложнее, потому что она гораздо сложнее устроена композиционно. «Одиссея» содержит несколько перекрещивающихся повествований: все приключения Одиссея — это его рассказ феакийскому царю. И в этой поэме одновременно удерживаются две перспективы: это и эпическая история о герое, преодолевающем невообразимые препятствия, и, вместе с тем, история частная — о любви и возвращении домой. Я думаю, что хороший фильм об Одиссее должен логично соединить эти две вещи. Он должен быть эпичным — с красивой, величественной картинкой и развитием важных тем, присутствовавших в тексте. И, в то же время, герои должны быть показаны с человеческой стороны. Для повествования «Илиады» важно, какие человеческие качества у Ахилла, и в фильме «Троя» это попытались раскрыть. Для «Одиссеи» раскрытие личности главного героя еще более важно.
— Как Вы думаете, получилось ли это у Кристофера Нолана, чей фильм «Одиссея» сейчас выходит на экраны?
— Я очень жду этот фильм. Зная некоторые другие нолановские работы, думаю, что шанс есть.
Беседовала Наира Ковалева
Изображение на обложке: личный архив Н. Гринцера
