Мы со школьной скамьи помним, что Китай является родиной таких изобретений как компас, порох и бумага. Но это лишь верхушка айсберга: на самом деле в Древнем Китае было достаточно много передовых открытий и технологий по сравнению с другими странами того периода, которые до сих пор вызывают удивление и восхищение. Именно у китайцев европейцы скопировали целую серию новшеств в судостроении, ведь даже к моменту эпохи Великих географических открытий ни в Португалии, ни в Испании не достигли такого уровня в кораблестроении. Но почему же Китай не смог сохранить свое технологическое превосходство и европейцы в итоге вырвались вперед, да так стремительно, что Китаю пришлось впоследствии перенимать научные знания у Запада? Разбираемся в нашем материале.

И западные, и китайские историки единогласно признают выдающийся вклад Древнего Китая в развитие мировой науки и техники. Более того, если сравнивать уровень развития китайских и европейских научно-технических познаний, то можно увидеть, что к 1400 году Китай лидировал по многим направлениям. Достаточно взглянуть на главные изобретения Китая.

• Прообраз компаса — древнейший магнитный инструмент сынань, который указывал направление на юг, появился в Древнем Китае еще в эпоху Хань (прим. ред.: эпоха династии Хань длилась с 206 г. до н.э. по 220 г. н.э.). А в XI веке жители Поднебесной усовершенствовали эту модель и стали использовать для навигации в море: в Азию и Европу китайский компас попал примерно в XIII веке. 
• Первая бумага грубой фактуры появилась в Китае еще в эпоху Западная Хань, в период с 206 г. до н.э. по 9 г. н.э. А более совершенная «бумага сановника Цая» была изобретена в начале II века. В VIII веке китайскую технологию скопировали на Востоке, а в Европу она попала от арабов лишь в XII веке.
• Порох известен в Китае с начала IX века, а в X веке в армии уже было вооружение на его основе — лук со стрелами, начиненными порохом. В XII–XIII веках рецепт пороха попал в арабские страны, а в XIV–XV веках в Европу.

Развитие науки в Китае на всем протяжении истории имело ярко выраженный практико-ориентированный характер. Этому во многом способствовали специфические условия региона, которые сформировали уникальное общество: китайская цивилизация тысячелетиями развивалась благодаря глубинному познанию природы и ее законов.

Как рисоводство повлияло на развитие китайского общества 

Древний Китай — это, прежде всего, цивилизация риса. Регион зарождения этого уникального государства — плодородные равнинные области на востоке современного Китая, долины крупных рек Янцзы и Хуанхэ, с муссонным климатом. За несколько месяцев в году здесь выпадает основной объем осадков, часть года наблюдается ярко выраженный сухой сезон, а в межсезонье приходится мириться с нестабильным количеством влаги на полях. Изначально древние китайцы выращивали и просо, и пшеницу, но в итоге остановили свой выбор на рисе, и эта культура предопределила ход всей китайской истории. 

Китайцы достаточно быстро освоили самое высокопродуктивное рисоводство — посадки на заливных полях. Культивировать рис на юго-востоке Китая начали около 8,2–13,5 тысяч лет назад, а заливное рисоводство существует в этом регионе не менее 8 тысяч лет. Любопытно, что рис прекрасно растет и на сухих землях, но на таких полях культурным посевам мешают сорняки, а прополка требует колоссального ручного труда. А вот на заливных полях сорные растения погибают, в то время как рис дает высокие урожаи с меньшими трудозатратами. И именно китайцы стали создателями самой высокоэффективной системы ведения сельского хозяйства из всех возможных на тот период в мире — интенсивного заливного рисосеяния.

Преимущество перед возделыванием пшеницы, ячменя или проса, т.е. культур, которые были основой существования таких государств как Древний Египет, Ассирия или Древний Рим, состоит в том, что заливное рисоводство — более урожайная и одновременно стабильная отрасль сельского хозяйства. Сами по себе заливные поля поддерживают высокое плодородие почвы за счет речного ила и водорослей, а рис по сравнению с другими культурами позволяет получить намного больше питательных калорий с 1 гектара сельскохозяйственных угодий. А регулярные высокие урожаи — это быстрый рост численности населения и излишки продовольствия, что, в свою очередь, позволило содержать сильную армию, строить стабильное государство и поддерживать поступательное развитие всего общества.

Но заливное рисоводство — это еще и очень сложная форма ведения сельского хозяйства, которая неотделима от колоссальных знаний в области гидрологии, климатологии, почвоведения и невозможна без массового строительства разного рода инженерных сооружений. На первый взгляд такая система напоминает сельское хозяйство в Древнем Египте или других древних государствах, где использовали речные наносы и задерживали паводковую воду, сооружая дамбы, земляные валы и каналы в затопляемой пойме. Но китайцы не просто воспользовались сезонным весенне-летним паводком — они коренным образом преобразили природный ландшафт на очень большой площади и научились доставлять и удерживать воду далеко за пределами пойменных участков рек. А в южных регионах получали по два урожая в год: то есть поля давали урожай и в сухой сезон, а не только в период весенне-летнего паводка, как было в Древнем Египте. Создание таких сложных гидросистем тоже стимулировало научно-технологический прогресс и развитие инженерной мысли: даже для просто устроенных заливных полей необходимо сооружать дамбы и каналы, а их количество в Древнем Китае поражает воображение — ничего подобного не было ни в Древнем Египте, ни в государствах Междуречья. Даже голландские польдеры с грандиозной системой каналов, дамб и водяными мельницами для перекачки воды, появившиеся лишь в XII–XIII веках, не могут сравниться с масштабами и уровнем сложности гидротехнического строительства в Китае.

Положительным следствием заливного рисоводства и гидростроительства стала и минимизация разрушительных и смертоносных наводнений. Как мы говорили, восток современного Китая, то есть как раз тот регион, где зародилась китайская цивилизация, — это муссонный климат и частые летние тайфуны, порождающие аномальное количество осадков и масштабные наводнения. В древности эти бедствия уносили жизни огромного числа людей: в китайской культуре река Хуанхэ даже имеет второе имя — «Горе Китая». Можно предположить, что эти географические особенности тоже способствовали развитию научно-технической мысли для решения проблемы: люди столетиями накапливали знания об окружающей среде, чтобы строить каналы, которые отводят излишки воды, дамбы, защищающие населенные пункты, водяные колеса нории для подачи воды на поля, и плотины, которые задерживают осадки в водохранилищах и регулируют речной сток.

Причины технологического превосходства Древнего Китая

Хотя географические особенности региона и высокопродуктивное заливное рисоводство во многом предопределили развитие китайского общества и повлияли на особенности научного познания, были и другие важные факторы, которые в итоге привели к превосходству Древнего Китая в сфере науки и технологий.

• Централизованное общество. Рисоводство на заливных полях – это всегда коллективный труд большого количества людей, и успех гарантирован только в случае централизованного управления и четкого распределения обязанностей. И это задает определенный вектор развития общества: отсюда потребность в иерархии, стремление к строгому порядку, учету, контролю и прогнозированию, а также осознание того, что доминирование коллективных потребностей над индивидуальными — это необходимое правило для выживания и стабильности общества. Все это привело к формированию централизованного общества с сильной властью императора и большим аппаратом чиновников — то есть образованных людей из высшего общества, которые накапливали и систематизировали научно-техническую информацию для эффективного управления государством. И на начальном этапе это сыграло положительную роль: сильная централизованная власть вкладывала средства в развитие медицины, сельского хозяйства, текстильной промышленности, судостроения, вооружения и развития научных школ. История объединенного китайского государства отсчитывается с 221 года до нашей эры, когда возникло царство Цинь. И даже в периоды внутриполитических неурядиц, например в эпоху Троецарствия в III веке или в период Северных и Южных династий V–VI веков в стране сохранялись научные центры, издавались труды и совершались открытия.

• Конфуцианство и даосизм. Развитию науки способствовали и религиозные учения, распространенные в Древнем Китае, такие как даосизм и конфуцианство (прим. ред.: даосизм и конфуцианство зародились в Китае примерно в VI–V веках до н.э.). Конфуцианство, например, поощряло изучение законов мироздания, стремление к грамотности, а образование почиталось как главная добродетель благородного человека. Благодаря этим учениям в китайском обществе зародилось стремление не только к знаниям, но и к гармонии с окружающим миром, а также глубокое исследование природных процессов.

• Непрерывное развитие. Выдающийся уровень научно-технических знаний в Древнем Китае сформировался на фоне длительного поступательного развития. То есть процесс накопления и систематизации знаний шел на протяжении нескольких тысячелетий, от зарождения аграрного общества и до Средневековья, фактически непрерывно, чего нельзя сказать о других государствах того времени, в том числе и европейских. Например, после расцвета науки и технологий в период Античности в Европе наступили так называемые «Темные века»: с V по X век здесь наблюдался период государственной раздробленности, упадка образования и культуры. Конечно, на протяжении древней истории Китая случались и государственные перевороты, и смены династий, и иноземные вторжения, и войны, и наводнения, и эпидемии. Но общий вектор развития империи способствовал научно-техническому прогрессу, который шел поступательно, на протяжении столетий и тысячелетий, что и привело в итоге к превосходству китайских технологий.

Важнейший показатель высокого уровня научно-технического развития в Древнем Китае — это колоссальный объем письменных трудов по самым разным дисциплинам — от астрономии и медицины до сельского хозяйства и металлургии. В период с III по XVI века в Китае было написано невероятное количество трактатов, правил, описаний и сводов законов по всем основным научным направлениям: такого колоссального объема знаний, накопленного и систематизированного, не было за аналогичный период больше ни в одном другом государстве мира.

Интересные факты об уровне развития китайской науки в древности

Помимо фарфора, компаса, пороха, бумаги и книгопечатания в Древнем Китае было создано и много другого, не менее важного и ценного для человеческой цивилизации и развития мировой науки. Приведем несколько любопытных фактов, которые позволяют судить об очень высоком уровне научно-технического развития китайского общества, который сохранялся на протяжении многих веков вплоть до Средневековья.

1. Высочайший уровень развития металлургии. В VIII–V веках до н.э. в Китае был написан научный трактат «Записки об исследовании ремесел», где приведены древнейшие в мире рецепты бронзовых сплавов с пропорциями меди и олова (прим. ред.: этот научный труд содержит и много других технических тонкостей по освоению ремесел и вообще признан древнейшим научным трактатом в мире). Что касается чугунного литья, то оно было высоко развито в Китае уже к 200 году до н.э. В то время европейские кузнецы еще пользовались сыродутными горнами, которые не давали нужной температуры, и поэтому не могли плавить руду до желаемого жидкого состояния. Китайские же мастера умели получать чугун высокого качества, применяя каменный уголь и поршневые меха с гидравлическим приводом, дающие температуру до 1200 °C. В итоге массовое производство чугуна в Китае позволило вооружить армию, широко внедрить чугунные плуги для вспашки рисовых полей, а также создавать уникальные крупногабаритные художественные изделия — большие чугунные статуи, колокола и другие. В Европе же подобные технологии появились лишь к концу XIV века — то есть на полторы тысячи лет позже! Справедливости ради стоит отметить не только человеческий, но и геологический фактор этого невероятного успеха: железная руда на месторождениях в Китае имела высокое содержание фосфора, что снижало температуру ее плавления и делало выплавку чугуна более легким занятием, но это не умаляет заслуг китайцев.

2. Текстильная промышленность и шелководство. Около 6–7 тысяч лет назад в Китае уже владели технологиями изготовления различных тканей из хлопка, льна, конопли и шерсти. Впрочем, аналогичными познаниями обладали и жители Древней Индии, Месопотамии и Древней Греции. Но вот шелководство стало новаторской разработкой Китая, а развитие этой отрасли достигло невероятных высот, сделав шелковые ткани дорогостоящим экспортным товаром. Судя по раскопкам древнего поселения Цинтайцунь в провинции Хэнань, ткани из шелка производили уже 5 500 лет назад, а эпоха Шан и Чжоу, то есть с 1600 г до н.э. до 256 г до н.э. — это период бурного развития шелководства в Китае. Шелководство — весьма трудозатратная и наукоемкая отрасль текстильной промышленности. Выращивание больших тутовых плантаций для сбора листьев на корм гусеницам, содержание самих гусениц бабочек тутового шелкопряда в неволе, обеспечение им оптимальных условий для максимальной длины нити, создание технологии ее разматывания, обработки, прядения, изобретение специальных ткацких станков под эти нити, способов окрашивания и росписи шелковых тканей и прочие тонкости — это колоссальный объем знаний: ни одно другое государство в мире не создало ничего подобного китайскому шелководству.

3. Судостроение и мореплавание. В начале эпохи династии Мин китайцы достигли такого уровня развития судостроения, что их флот плавал к берегам Африки до кенийского порта Момбаса. И пока португальцы только мечтали обогнуть Африку с юга и открыть морской путь в Индию, китайские моряки отлично разбирались в навигации и условиях мореходства в водах Индийского океана, пересекали экватор и знали, как правильно использовать сезонные муссоны и образуемые ими морские течения. Каждый школьник сегодня знает имена Христофора Колумба и Васко да Гамы. Но вот о выдающемся китайском мореплавателе по имени Чжэн Хэ известно гораздо меньше. А между тем под его руководством китайский флот с 1405 по 1433 годы совершил семь грандиозных плаваний, в том числе и по самому длинному на тот момент маршруту в истории: из порта Гуанчжоу в африканский порт Момбаса. Этот успех связан с масштабным судостроением в Китае и в первую очередь со строительством разнообразных типов судов собственной оригинальной разработки, которые совершенствовались на протяжении столетий. В империи были широко распространены различные джонки — маневренные суда с высокой грузоподъемностью, которые ходили под жесткими парусами и могли использовать ветер любого направления. Именно в Китае впервые изобрели руль на кораблях, суда с гребными колесами, катамараны — устойчивые суда для перевозки тяжелых грузов, а также были созданы кормовые весла, которые работают по принципу рычага и совершают обратно-поступательные движения, увеличивая эффективность гребли (прим. ред.: западные ученые назвали кормовые весла «лучшим изобретением Китая» и к концу XVIII века переняли этот эффективный механизм). Возможно, это покажется удивительным, но такое гениальное изобретение, как водонепроницаемые перегородки в трюме, препятствующие затоплению корабля в случае получения пробоины, — это тоже китайское ноу-хау: письменные свидетельства об их использовании датируются III–V веками, а европейцы скопировали его и начали применять только к концу XVIII века.

4. Глубинное понимание законов природы. Восхищение вызывает и тот факт, что в Китае уже с глубокой древности понимали и строго соблюдали основные принципы рационального природопользования. Китайская наука развивалась, опираясь на изучение природы и процессов, которые в ней происходят, но это изучение велось не только с целью использования ресурсов и потребления благ, но и ради сохранения и воспроизводства. Например, в Древнем Китае существовали «запреты четырех сезонов»: это свод правил, который разрешает или запрещает те или иные действия в зависимости от сезона года. Весной запрещалось мешать природе воспроизводить жизнь и приумножать ресурсы, то есть нельзя было рубить деревья, собирать яйца и охотиться на беременных самок животных, а также вести военные действия. И эти «запреты четырех сезонов» были приняты еще до начала нашей эры. Для сравнения: в западной культуре долгое время господствовало противопоставление человека и природы, а широкое понимание бережного отношения и практика создания заповедных зон и запретов на охоту или ловлю рыбы в период нереста пришло только в XIX–XX веках.

По мнению историков, в том числе и западных, Китай в XIV веке стоял на пороге промышленной революции. То есть уровень технологического и экономического развития был настолько высок, что страна была готова к индустриальному рывку: похожая ситуация сложилась в передовых странах Европы лишь к XVIII веку. Китай имел все для того, чтобы стать мировым научным и промышленным лидером и даже потягаться с Португалией, Испанией и другими морскими державами в борьбе за колониальное господство в эпоху Великих географических открытий. Но веками продолжавшееся поступательное развитие, которое привело к таким впечатляющим результатам, в итоге замедлилось и сошло на нет. В чем же причина упадка китайской научно-технической мысли во времена позднего Средневековья? 

Причины, приведшие к постепенному отставанию Китая

Этот вопрос занимает умы ученых как в самом Китае, так и за его пределами. Детальный анализ и сопоставление множества факторов позволяет сделать некоторые выводы о причинах столь неожиданного поворота событий.

Внутренние причины. Внутри самого Китая совпало несколько неблагоприятных факторов, которые способствовали замедлению темпов развития экономики и научно-технологического направления. Интересно, что до определенного времени некоторые из них работали «в плюс», но впоследствии сыграли свою отрицательную роль.

• Быстрый рост населения. Обилие дешевой рабочей силы не стимулировало владельцев производств развивать технологический потенциал и совершенствовать станки и машины.
• Конфуцианство. На негативное влияние конфуцианства на развитие китайской науки указывает Сунь Гуаньлун в своей книге «История китайской науки и техники» 2021 года. И началось это задолго до периода стагнации. Еще во времена правления императора У-ди (141 г. до н.э.–87 г. до н.э.) конфуцианство было возведено в ранг официальной религии, а остальные школы оказались в подчиненном положении. Критерием грамотности чиновников со временем стало знание конфуцианских текстов, а не научные познания в важных для государства областях. К тому же конфуцианские чиновники призывали сосредоточиться на сельском хозяйстве, ведь земледелие — это благородное занятие, идущее на благо всему обществу и приносящее стабильные налоги в казну. Внешние же контакты и торговля — это риски и нестабильность, а стремление купцов к выгоде порицалось в конфуцианстве как низменное.

• Централизация власти. На более поздних этапах этот фактор сыграл негативную роль: в китайском обществе не поощрялось создание независимых институтов, соперничество между научными школами или направлениями, которое в европейской практике, в условиях конкуренции стран, привело к стимулированию научно-технологической мысли.

Внешние причины. В XIII веке Китай был завоеван монгольским ханом Хубилаем, внуком Чингисхана, и на троне воцарилась монгольская династия Юань (прим. ред.: династия Юань правила страной с 1271 по 1386 год). В этот период участились наводнения и случаи голода, а неэффективное управление страной в итоге вызвало ослабление центральной власти и привело к восстанию. В 1386 году династия Юань была свергнута и к власти пришла династия Мин: это уже были этнические ханьцы, а не иноземцы. Но внешние угрозы в виде кочевников-монголов все еще сохранялись, в прибрежных водах Китая разбойничали японские пираты, а власть императора была не абсолютна: необходимо было решать насущные проблемы, и это со временем привело к смене государственных приоритетов. Правители династии Мин сосредоточились на укреплении вертикали власти, защите границ и решении внутренних экономических задач: так постепенно был взят курс на изоляцию. Династия Мин даже начала борьбу с имевшимися учеными: первый император династии обвинил их во внутренних проблемах государства, и 70 ученых чиновников были приговорены к смертной казни, а еще 82 отправлены на каторгу.

В рамках политики «Хайцзинь» даже был принят запрет на строительство больших морских кораблей: тот самый грандиозный флот Чжэна Хэ и морские плавания в начале правления династии Мин стали последними в истории Средневекового Китая. Нежелание контактировать с другими странами, с их технологиями и научными знаниями в итоге привели к застою, а война в конце эпохи династии Мин вновь посадила на китайский трон иноземцев: в 1644 году страной стала править маньчжурская династия Цин. Проводимая ими политика поставила крест на традиционной китайской науке, а отставание технологической мысли привело к колоссальному разрыву в уровне военной техники Китая и западных держав, что в итоге вылилось в опиумные войны XIX века и крайне невыгодные для Китая потери земель и мирные соглашения.

***

Результатом всех этих внутренних и внешних факторов стало очевидное отставание китайской научной мысли от западной в XVI–XVIII столетиях: непрерывное научное развитие внутри самого Китая к этому периоду остановилось. В европейской же науке в это время, наоборот, начинается подъем, который явил миру целое созвездие выдающихся мыслителей. Уже намного позже актуальные научные познания вновь пришли в Китай… с Запада. И китайская практика изучения, копирования и совершенствования со временем принесла отличные плоды.

Современное китайское научное сообщество — это важная часть мирового научно-технологического прогресса. Китай на равных участвует в гонке по разработке искусственного интеллекта и созданию инновационных полупроводников, самостоятельно осваивает космос, эксплуатируя собственную космическую станцию, и участвует во всех передовых областях науки.

История развития науки в Китае — это пример того, как невероятное стечение неблагоприятных обстоятельств может прервать череду успешных событий и остановить государство в шаге от мирового лидерства. И опыт развития китайской науки можно назвать интереснейшей страницей как истории науки, так и вообще всей мировой истории. Страна прошла путь от поступательного развития и выдающихся успехов к стагнации и последующему возрождению, и изучение этого опыта способно помочь понять как пути эволюции общемировой науки, так многие различия между западным и восточным вектором развития.

Автор текста Ольга Фролова

Изображение на обложке: Magnific

История человечества — это история попыток объяснить мир. Но чем больше наука знает о мире, тем отчетливее становится парадокс: научное знание не отменяет потребности в чуде, а иногда и усиливает его. Сегодня человечество доверяет компьютерным алгоритмам расшифровку анализов и прогноз погоды, но при этом не перестает загадывать желание на падающую звезду и гадать на картах Таро… Почему рациональное и магическое не вытесняют друг друга, а сосуществуют, причем нередко в сознании одного и того же человека? Почему в эпоху нейросетей люди по-прежнему верят в астрологию и нумерологию? И нужна ли человеку магия, если у него есть чат-бот? На все эти вопросы мы попросили ответить Николая Герасимова, кандидата философских наук, старшего научного сотрудника Института философии РАН, эксперта конференции «Философия в ответе».

— Как Вы считаете, почему технологический прогресс не вытесняет магическое мышление?

— Во времена эпохи Просвещения на этот вопрос ответили бы так: наша культура должна развивать как можно больше просветительского контента. Общество должно быть как можно более образованным. Если мы победим безграмотность, будем увеличивать число знаний, издавать энциклопедии, то рано или поздно магическое мышление пропадет из нашего мира.

Но это все установки XVIII–XIX веков. А уже в начале XX века на этот вопрос ответили бы иначе: сами технологии могут легко превратиться в культ поклонения. Почему? Потому что проект Просвещения, который начинался в Новое время, во многом не состоялся. Не состоялся в том смысле, что по мере распространения знаний в обществе в нем не всегда культивировалось критическое мышление. А культура критического мышления не всегда зависит от того, сколько книг в библиотеку мы завезем, сколько прекрасных фильмов снимем, сколько конференций проведем.

В современном смысле культура критического мышления предполагает, что в человеке есть склонность к иррациональному поведению. Когнитивные искажения преследуют каждого человека. Поэтому практика сомнения предполагает, что у сомнения должны быть основания. Сомнение, у которого нет оснований, — дорога в сторону разрушительного нигилизма. Почему это опасно? Потому что нигилизм, вооруженный сомнением, стремится к «очищению» всего, превращению всего в Ничто. Там, где ничего нет, легко расцветают новые ростки религиозных культов. Более того, прежде чем что-то поставить под сомнение — требуется взгляд со стороны. Сегодня образовательные курсы по критическому мышлению проходят в формате семинаров. Навык сомнения — то, что нужно тренировать, а не понимать как некую данность. Деятели эпохи Просвещения этого не знали. Они полагали, что агитация людей пользоваться разумом (тогда под этим понималось, в том числе, и неконтролируемое использование практики сомнения) — автоматически приведет к обществу, где не будет никаких идолов. По иронии судьбы, культ Разума буквально был религиозным во Франции в пору революции 1789-1799 гг.

Что касается магического мышления, то оно связано с глубоко психологическими особенностями человека, и для этого есть отдельная отрасль религиоведения, которая изучает эту сферу.

С одной стороны, технологический прогресс, как он сейчас идет, в общем-то, и не ставит перед собой цель вытеснить магическое мышление. Технологии превращаются в культ поклонения. Мы используем технологии, очень часто не понимая, как они устроены. Например, тот же самый смартфон, которым пользуется огромная часть населения земного шара. Я подозреваю, что лишь немалая часть из них понимает, как именно он работает. Но это и не обязательно. У меня есть друг, который преподает математику в Уганде. И как-то я спросил у него, как там уживаются смартфоны, трансплантология, медицина и магическое мышление. И он ответил, что это не просто магическое мышление. Люди одновременно используют для достижения своих целей разные инструменты: и искусственный интеллект, и культ Вуду. И одно не исключает другое. И это прекрасный антропологический пример, когда люди просто не задаются вопросом, как это все работает.

Светский гуманизм (прим. ред — одно из направлений современной философии гуманизма, мировоззрение, которое провозглашает человека, его право на счастье, развитие и проявление своих положительных способностей наивысшей ценностью) стал одним из способов миропонимания. Впрочем, отдельные интеллектуалы, например британский этолог и эволюционный биолог Ричард Докинз, все же полагают, что технологический прогресс должен магическое мышление победить.

— А если уйти от противопоставлений и перейти к аналогиям: есть ли что-то общее у запроса к ИИ и, например, гадания или составления гороскопов?

— На первый взгляд может показаться, что какой-нибудь расклад карт Таро — это явление совершенно противоположное эстетике чат-ботов и ИИ. Но с философской точки зрения между ними есть много общего.

Во-первых, это потребность человека в Другом. Причем в Другом в том понимании, как понимали это в прошлом веке такие философы-экзистенциалисты, как Альбер Камю, Жан-Поль Сартр… В качестве Другого в философском смысле человеку не обязательно нужен человек. Это потребность в Боге, потребность в агенте с точки зрения акторно-сетевой теории (прим. ред. — подход в социальных исследованиях, который рассматривает социальный мир как реляционную сеть акторов — равноправных участников взаимодействий, включая людей, технологии, материальные объекты, идеи, законы и другие сущности).

Второй важный момент — это ритуализация. Несомненно, что ритуалы присутствуют в культуре Таро: нужно перетасовать карты определенным образом, задать вопрос, затем идет этап извлечения карт и их интерпретация. И эта ритуализация осознается участниками процесса. И хотя многие пользователи ИИ-чат-ботов полагают, что во взаимодействии с ним никакой ритуализации нет, это тоже вполне ритуальная система, и очень многие религиоведы говорят именно об этом. Промт — своего рода заклинание. Написание промта — ритуал. Нужно соблюдать порядок расстановки вопросов и требований к ИИ, нужно избегать одних формулировок и использовать другие, нужные формулировки. Есть будет ошибка — «магии» не будет.

В-третьих, гадание на картах или то же составление гороскопов всегда предполагает интерпретацию. То есть мы должны решить для себя, что же из этого набора символов мы можем извлечь. И если мы обращаемся к искусственному интеллекту, там тоже присутствует толкование, правда не образов, а набора информации и данных. Вот вам и еще один пункт сопряжения.

И наконец, четвертый момент — это обуздание хаоса. Бытует представление о том, что Вселенная устроена очень сложно, и через те же карты Таро мы пытаемся приблизиться к ее упрощению. Та же самая попытка обуздания хаоса происходит и в случае обращения с искусственным интеллектом в чат-боте. Разница лишь в том, что человек, пользуясь искусственным интеллектом, полагает, что он никакую Вселенную обуздать не пытается, но он точно стремится выйти из зоны неопределенности. Он успокаивает себя мыслью, что алгоритмы работают определенным образом, при этом чаще всего он не знает, каким именно. Тем не менее, он уверен, что их работа никак не связана с мистической сферой. И это помогает ему получить «нужный» ответ и тем самым отыскать необходимую определенность.

— А есть ли какие-то социальные объяснения тому, что в эпоху искусственного интеллекта интерес к астрологии, нумерологии и тому подобным практикам не просто не падает, а растет?

— Давайте начнем со сравнения. Эпоха, в которую произошел резкий скачок в области развития искусственного интеллекта, по многим характеристикам совпадает со скачком развития технологий 100-летней давности. Я имею в виду начало XX века. И в начале XX века, и сейчас, в первую треть XXI века, мы живем в эпоху невероятной нестабильности, растет уровень тревожности, скептицизма, и главное — возникает сильнейшая потребность в поиске альтернативных форм решения проблем. То есть, иными словами, люди хотят получить ответ на вопрос о том, как нам нужно жить.

Интеллектуальная культура, когда в ней происходит кризис, нередко может порождать скачки в области научно-технического прогресса. Как бы сказал историк науки Томас Кун, происходит слом прежней научной парадигмы. Если в относительно спокойное время ученые, интеллектуалы просто занимаются, как он говорит, решением головоломок, в эпоху нестабильности нужна инновация, свежий взгляд. Сама жизнь толкает решать эти самые проблемы в другом свете, быть более смелыми. Возможно, иногда это происходит и не от смелости, а от отчаяния, из страха… Вспомните, как это было в начале ХХ века: рождение кино, авиации, бум в промышленности и… спиритические сеансы. Сегодняшний интерес к искусственному интеллекту тоже связан с поиском новых нестандартных решений, и с эпохой кризиса. А купируется этот кризис так же, как и сто лет назад: через обращение к астрологии и нумерологии.

— Можно ли проследить какую-то закономерность предпочтений? Кто чаще обращается к магическим практикам, а кто — к ИИ-чат-ботам? Есть ли разница в их «целевой аудитории»?

— Я думаю, что разница заключается лишь в том, какая эстетика ближе тому или иному человеку — для атеиста или верящего в доказательную медицину научного скептика ближе писать промты для искусственного интеллекта. Все, что связано с Таро, его эстетически будет отталкивать. Люди же, которые склонны делать расклады Таро, на самом деле могут совмещать искусственный интеллект и гадания. Поэтому здесь мы говорим об эстетической эксклюзивности и инклюзивности. Это мои собственные заключения, не связанные с социологическими исследованиями.

— Почему мы прощаем ошибки условным гадалкам, но не прощаем их искусственному интеллекту?

— Искусственный интеллект мы антропоморфизируем — это происходит бессознательно. Мы в общем понимаем, что это не собеседник, но в процессе взаимодействия антропоморфизация все равно происходит: мы наделяем ИИ человеческими чертами. Но наказать его или как-то отомстить ему мы не можем. Закрываем диалоговое окно — и просто понимаем, что это совершенно деперсонализированная система, не обладающая личностью.

Все, что мы говорим — простить или не простить — это вопрос из области этики. А этика связана с темой личности. Поэтому нравственные терзания людей возникают, как правило, там, где существуют личности: их можно простить или не простить, себя можно простить или не простить. А с деперсонализированной системой гораздо сложнее.

Хотя с другой стороны сейчас развивается цифровая теология — digital theology (прим. ред. — с англ. цифровая теология— направление в теологии, изучающее влияние цифровых технологий и цифровой культуры на религиозную веру, практику и мышление). Это направление возникло примерно в 2014 году, но активно стало развиваться в 2020-м, когда люди из-за пандемии оказались наедине с собой и с интернетом. Происходили цифровые богослужения, возникали религиозные общины без привязки к физическому храму. Есть исследования, которые подтверждают, что и ИИ полагали неким античным оракулом — инстанцией, которая сообщает нам что-то божественное, в древнегреческом смысле этого слова. А можно ли не простить античных богов, если мы в них верим? Наверное, да.

Повторюсь еще раз: главная проблема с искусственным интеллектом в том, что мы одновременно понимаем, что это не человек, но в процессе взаимодействия все равно выстраиваем с ним диалог, потому что наша психика уж так устроена. А диалог сразу напоминает нам, что это все равно некий философский Другой. И первое, о чем хочется подумать, что это что-то похожее на личность. Гадалки, колдуны — это живые люди, с ними так вопрос и не стоит. А с искусственным интеллектом сложнее, потому что это деперсонализированная система.

— А меняет ли искусственный интеллект магические практики?

— Разумеется. Сегодня в сети распространены сервисы, где можно гадать онлайн. Казалось бы, две совершенно разные области, которые существуют на разных полюсах. Но сейчас мы видим, что одно с другим очень часто смешивается. И как вариант возможен такой синтез, когда гадательная практика будет тесно связана с ИИ. Возможно даже, создадутся целые оккультные сообщества. Но давайте зададимся вопросом, а будут ли эти оккультные сообщества, практики такими же, какие они сейчас? Возможно, что их эстетика может сильно поменяться. И то, что мы сейчас называем  оккультными практиками, будет называться иначе. И о том, что это именно оккультная практика, будет знать разве что какое-то количество экспертов, которые помнят генезис и эволюцию эзотерического знания, оккультного знания, сообществ. Поэтому тут, конечно, вопрос сложный. 

Все зависит от того, как дальше пойдет прогресс искусственного интеллекта. Если его эволюция остановится по какой-то причине, то прежний оптимизм может смениться скептицизмом. Да, это часть моей жизни, инструмент, которым я пользуюсь вместо поисковой системы. Но я не буду его боготворить, потому что в принципе я привык. Однако если искусственный интеллект будет и дальше эволюционировать, удивлять нас, то со временем он вполне может превратиться в некоего оракула, к которому будут обращаться так же, как сейчас к гадалкам.

— В чем современный человек нуждается больше — в вере в магию, в нечто божественное, или в высоких технологиях?

— Человек больше всего нуждается в надежде. Вот что из всего этого перечисленного даст человеку надежду, то и станет фундаментом всей духовной культуры в последующем. Возможно, это будут высокие технологии — как отчасти было в XIX веке, подчеркну, для некоторых интеллектуалов. Возможно, магия или нечто божественное — в случае, если произойдет теократический переворот и неожиданно теология станет источником политической власти, потому что люди будут полагать, что теология дает надежду. Поэтому, конечно, коротко отвечая на вопрос: современный человек нуждается в надежде больше всего.

Беседовала Валерия Стопичева

Изображение на обложке: Magnific

Историки иногда называют эту войну «нулевой мировой». Она продолжалась 30 лет и втянула в себя почти всю Европу от Франции до Польши, а для Германии обернулась подлинной катастрофой, по масштабу потерь среди мирных жителей сравнимой с мировыми войнами XX века. О том, как изменила Европу эта война, которую сразу после окончания назвали Тридцатилетней, и как ее итоги сказались на истории всей Европы, и в том числе России, порталу «ПОИСК» рассказывает Сергей Дмитриевич Луняшин, кандидат исторических наук, сотрудник кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова.

— Сергей Дмитриевич, известно, что война началась с того, что разъяренные чешские дворяне в Праге выбросили из окна императорских чиновников. Как местный конфликт перерос в войну, растянувшуюся на тридцать лет? Была ли она, как считают некоторые, схваткой католиков и протестантов?

— Конфликт действительно был местным: он вырос из недовольства чешских сословий наследником императора Матиаса — будущим императором Фердинандом II. Воспитанник иезуитов и сторонник жесткой Контрреформации, Фердинанд был известен тем, что искоренил протестантизм в своих наследных землях в австрийском эрцгерцогстве. Чехия как один из самых упорных оплотов сопротивления католичеству ждала репрессий, и они начались еще до его воцарения: в декабре 1617 года, за полгода до дефенестрации (прим. ред.: так называют акт выбрасывания из окна; от латинских слов de — «из» и fenestra — «окно»). Споры о храмах были решены в пользу католиков, и чехам стало ясно, что новый государь не станет хранить религиозный мир, как Матиас. А прорвался конфликт именно в Праге, где была давняя традиция таких выступлений, — достаточно вспомнить первую пражскую дефенестрацию 1419 года, с которой начались Гуситские войны (прим. ред.: Гуситские войны — серия религиозных войн, развернувшаяся в Чешском королевстве в 1419–1434 годах на фоне обострившихся социальных и религиозных конфликтов).

В то же время этот конфликт с самого начала был глобальным. Габсбурги носили тогда сразу четыре титула: эрцгерцоги австрийские, короли Чехии, короли Венгрии и лишь затем — императоры Священной Римской империи (прим. ред.: Священная Римская империя — конфедерация, объединявшая германские государства и Чешское королевство; возглавлялась избираемым императором). Так что восстание вспыхнуло не просто в крупном городе, а в столице королевства. Уже в 1618 году чехов поддержали жители Моравии, Силезии и Лужиц: конфликт охватил примерно треть Дунайской монархии Габсбургов и очень быстро перекинулся на германские земли.

Большинство европейских государств поначалу на помощь восставшим не пришли, хотя те и обращались к Протестантской унии (прим. ред.: объединение протестантских княжеств и городов в составе Священной Римской империи), Нидерландам, Франции и Англии. Против Габсбургов выступили протестанты Чехии, их единоверцы в Австрии и пфальцский курфюрст Фридрих V, которого чехи избрали своим королем вместо Фердинанда. В 1619 году их поддержал князь Трансильвании Габор Бетлен: он захватил большую часть габсбургской Венгрии и ударил по Вене.

На стороне Габсбургов выступила оставшаяся часть Венгрии, австрийцы и католики Чехии, Испания, пославшая войска и деньги, а также Святой престол и герцог Баварии Максимилиан I. Испанская армия генерала Спинолы вторглась в Пфальц, чтобы лишить опоры «зимнего короля» (прим. ред.: такое прозвище получил курфюрст Пфальца Фридрих  V из-за того, что его правление в Чехии продлилось лишь одну зиму). Свою роль играла и династическая дипломатия: протестантская Саксония, например, поддержала Габсбургов, с которыми была тесно связана брачными союзами.

Так что начиналась эта война и осознавалась участниками на первом этапе именно как религиозная. Но со временем она переросла в общеевропейскую, где коалиции перемешались: против католиков — испанцев и австрийцев — выступили католики-французы. Одна из причин такой трансформации заключалась в том, что в Европе XVII века на первый план вышли государственные интересы: контроль над торговыми путями, ресурсами, портами. Англичане и голландцы, принадлежавшие к протестантскому лагерю, боролись с католической Испанией как с морским и колониальным гегемоном. А против союза испанских и австрийских Габсбургов выступили шведы, жаждавшие господства на Балтике и окруженная испанскими владениями Франция.

Неизменными участниками войны на всем ее протяжении оставались государства Габсбургов: Испания и Дунайская монархия с центром в Австрии. Поэтому все дальнейшие этапы развития конфликта определяются по тому, кто играл роль их основного противника. На втором этапе, в 1625–1629 гг., боевые действия сместились на север Европы, поскольку в войну вступили Дания и северные немецкие княжества. Затем, начиная с первой половины 1630-х гг., главным соперником Габсбургов стала Швеция под властью короля Густава Адольфа II. И наконец, на последнем этапе войны в 1635–1648 гг. против Испании и Священной Римской империи выступила Франция, которая, напомню, как и монархия Габсбургов, тоже была католической державой.

— Тридцатилетнюю войну иногда называют «нулевой мировой» войной. Насколько справедливо такое сравнение?

— Сначала нужно определиться, что мы вообще понимаем под мировой войной. Если измерять ее Первой и Второй мировыми, основания для сравнения есть, но по масштабу Тридцатилетняя война до них все же не дотягивает. Самым очевидным, хотя и не единственным критерием служит широта конфликта. Эта война затронула всю Европу: одни страны участвовали напрямую, другие — опосредованно, третьи ощутили на себе последствия. Так что о войне общеевропейского масштаба говорить можно точно.

Однако катастрофических сдвигов в мировом устройстве она не вызвала. Если забежать вперед и оценить итоги конфликта, то мы увидим, что поражение Испании, хотя и ослабило ее колониальную империю, тем не менее, не привело ни к ее немедленному разрушению, ни к торжеству Нидерландов, англичан и протестантов всего мира, ни к усилению французской колониальной империи. Это серьезная по своим последствиям война, но она несопоставима ни с крахом большинства империй после Первой мировой, ни с разделом мира на два блока после Второй. Поэтому если нужно дать однозначный ответ, то я сказал бы, что сравнение не вполне справедливо. А если искать кандидата, на которой можно повесить ярлык «нулевой мировой», то гораздо лучше, на мой взгляд, подойдет Семилетняя война, которая шла не только в Европе, но и в Северной и Центральной Америке, и даже отчасти в Индии и на Филиппинах. Но строго говоря, и по ее итогам мы не видим перемен такого масштаба — поэтому и она не мировая.

— Поговорим теперь о том, какое место занимает Тридцатилетняя война в череде войн своего времени. Как изменилось военное дело в годы этой войны по сравнению с предшествующей эпохой?

— Тридцатилетняя война обычно ассоциируется с войной наемников и с огромными разрушениями. Во многом это взаимосвязанные вещи. Военные действия, мародерство и неизбежно следующие за войной болезни уносили в отдельных областях от половины до двух третей населения. Правда, это самые тяжелые случаи: так было в Австрии, Чехии и северо-восточных регионах Германии. Всего же, согласно самой оптимистичной оценке, война унесла не менее 4 миллионов жизней, хотя необходимо понимать, что в XVII веке еще не был развит точный учет населения, поэтому о потерях в Тридцатилетней войне говорить можно лишь приблизительно.

Почему так произошло? Главной военной силой в этой войне, как и во многих войнах начиная с конца XV века, были наемники. Десятки тысяч солдат поступали под знамена монарха, у которого почти никогда не было возможности как следует их снабжать. Грабежи, бунты, слабая боеспособность из-за отсутствия боевого духа и жалованья — в затяжном конфликте, каким была Тридцатилетняя война, все эти проблемы обострялись. Габсбургам пришлось нанимать огромные массы солдат, чтобы воевать на нескольких фронтах сразу: в Венгрии, против чехов, затем против датчан и шведов, а в итоге и против Франции.

Но нанять армию было гораздо проще, чем ее обеспечить. И тот факт, что через три-четыре месяца войско нечем будет содержать, полководцев, как правило, не останавливало: им было необходимо прямо сейчас занять город или разгромить неприятеля. Случалось, что еще до осад и боев армия начинала разбегаться, округа наполнялась вооруженными людьми, а командующему снова требовались солдаты. Так запускался практически бесконечный конвейер найма. Самый известный пример — Альбрехт Валленштейн (прим. ред.: чешский дворянин, сторонник Габсбургов, построивший карьеру командира наемных войск; в 1634 году был убит по приказу Фердинанда II, опасавшегося его чрезмерных амбиций), набиравший войска по принципу «война кормит сама себя». Он заранее понимал, что поступающих денег и продовольствия не хватит, ведь он был одним из немногих командующих, кто сам распоряжался хозяйственной частью своего войска.

Часто наемники вступали в войско ради первоначального жалованья, а через несколько недель или месяцев могли уйти и завербоваться в другую армию. Целые роты и даже полки переходили к неприятелю, просто потому что тот обещал заплатить чуть больше.

Сами по себе наемные армии новшеством не были: для Итальянских войн первой половины XVI века 90 % наемников в составе войска — привычное дело. Особенность же Тридцатилетней войны заключалась в ее массовости и продолжительности. Это не единая война с 1618 по 1648 год: в ней были периоды затухания, и делится она на четыре этапа. Но для Европы того времени это был небывало долгий, практически перманентный конфликт. Все это время наемников нужно было содержать.

Именно поэтому Тридцатилетняя война стала концом эпохи наемничества: уже в ее ходе появилась ответная реакция на эти разрушительные процессы. Незадолго до войны прошли военные реформы Морица Оранского (прим. ред. Мориц Оранский, сын Вильгельма I Оранского (Молчаливого), лидера нидерландского восстания против испанского владычества, вошел в историю как выдающийся полководец и военный реформатор) в Нидерландах: они сформировали регулярное, хорошо обученное ядро из кадровых солдат и офицеров. А на завершающем этапе войны в армиях католических государств — имперской и баварской — стали сохранять войска на зиму. Прежде выражения «армия уходит на зимние квартиры» просто не существовало: на зиму войско распускали, а весной набирали заново. Первые такие полки разместили в Чехии: в наказание за восстание чешские сословия обязали содержать армию, которая заодно следила, чтобы они снова не взбунтовались. Это была примерно четверть имперских войск. После войны, когда армии стали серьезно сокращаться, у Габсбургов на постоянном жалованье осталось порядка 15 пехотных полков из 55 и 5–6 кавалерийских из 20.

Получается, что Тридцатилетняя война — это одновременно и зенит наемничества, и первые шаги по направлению к регулярной армии. Конечно, при желании истоки регулярной армии как явления можно найти и раньше, но именно тогда эти принципы были массово применены и после войны закрепились в германских землях.

— А появились ли благодаря этой войне какие-то новшества в вооружении? Изменилась ли в ее ходе роль огнестрельного оружия, артиллерии, кавалерии?

— Принципиальных новшеств в материальную часть военного дела Тридцатилетняя война не принесла. И вооружение, и организация войск по родам и подразделениям сложились задолго до нее. Самым массовым оружием пехоты была либо пика длиной примерно четыре-шесть метров, либо мушкет — тяжелое гладкоствольное ружье, из которого зачастую стреляли с упора-сошки. И то и другое изобрели и массово применяли еще в XVI веке.

Кавалерия обычно была вооружена пистолетами и саблями либо тяжелыми мечами, которые в источниках того времени называются рапирами или шпагами. Кавалерийская рапира была совсем не похожа на то оружие, которое мы видим сегодня на спортивных соревнованиях по фехтованию. Это было длинное тяжелое оружие весом в районе 1,3–1,5 кг. По типологии — меч, но с более длинным и относительно узким клинком, и им, в отличие от средневековых мечей, не только рубили, но и кололи. Это была уже эпоха фехтования, а укол — самый быстрый и смертоносный удар.

Параллельно из-за распространения огнестрельного оружия в Европе почти полностью отказались от кольчуг. Даже латы остались на вооружении лишь у очень немногих подразделений, прежде всего гвардейских и конных, у кирасир, которых так и называли по кирасе. Шпагой или копьем кирасу было не пробить, а вот пулей из пистолета, особенно стреляя в упор, как это делали тогда, вполне реально.

Артиллерия тоже не стала принципиально новым видом вооружения. Использовались и пушки для стрельбы прямой наводкой, и мортиры, и гаубицы, а по калибрам артиллерия делилась на полевую и более тяжелую осадную. Даже бастионная система фортификации, которая зародилась еще в XV–XVI веках в Италии, к тому времени уже существовала, но своей вершины, которую обычно связывают с маршалом Вобаном, достигла лишь в последней трети XVII века. Так что гораздо больше новшеств в этом плане принесла уже упоминавшаяся Семилетняя война.

— Именно в годы Тридцатилетней войны разворачивается действие знаменитого романа Александра Дюма «Три мушкетера». Однако его герои чаще берутся за шпаги, чем за мушкеты, а их служба больше похожа на череду дуэлей и придворных интриг. Участвовали ли вправду мушкетеры в Тридцатилетней войне? Что это был за род войск на самом деле?

— У мушкетеров Дюма был исторический прототип — реальное подразделение гвардии французского короля, которое в разное время называлось по-разному. Мушкетеры действительно участвовали в боевых действиях, например в осаде Ла-Рошели 1627–1628 годов, ведь они всегда сопровождали короля, когда тот выступал в поход. Даже если эпизода с завтраком под пулями на бастионе Сен-Жерве не было, в походе они участвовали и несли потери, прежде всего санитарные, а в случае боев, конечно, и боевые.

Как гвардия они охраняли короля и дворец и обеспечивали порядок в Париже, поэтому и вооружены были по высшему разряду. На войне, как это, собственно, и показано в книге, они чаще всего пользовались мушкетами. А вот за шпаги брались в городе: расхаживать по улицам с мушкетом могла разве что немногочисленная городская стража или патрули. Шпага была оружием статусным, частью костюма, оружием дворянина, а в гвардию шли, прежде всего, именно дворяне. К тому же дуэль на клинках где-нибудь за монастырем, как в романе, слышна куда хуже, чем стрельба.

Стоит подчеркнуть, что для гвардейцев нормой был бой в конном строю, а мушкет — оружие пехоты, причем довольно тяжелое. Стрелять из него верхом, конечно, можно, но лишь однажды, поскольку перезарядить его, сидя на коне, уже не получится. Поэтому мушкетеры могли действовать как драгуны — весьма популярный тогда род кавалерии. Драгуны быстро добирались до поля боя верхом, а затем спешивались и вели огонь.

— В нашем разговоре еще ни разу не прозвучала Россия. Тридцатилетняя война как-то отразилась на судьбе нашей страны?

— Непосредственного участия Россия в ней не приняла. Между Русским царством и воюющей Европой лежала Польша, то есть Речь Посполитая, которая тоже не была вовлечена в войну. Не было у России и серьезной заинтересованности в этом конфликте — ни династической, ни экономической. Ближайшими соседями России были Швеция, активно воевавшая в Германии, и Польша, которая была со Швецией на ножах и дипломатически поддерживала Габсбургов. Важнейшими торговыми партнерами России и в то же время ее главными противниками были все те же Польша и Швеция.

Однако некоторое воздействие на ход войны Россия, вероятно, все же оказала. В самом ее начале, в декабре 1618 года, она отбила наступление польского королевича Владислава на Москву, что, вероятно, способствовало тому, что они не стали вмешиваться в Тридцатилетнюю войну. А мир на русско-шведской границе развязал руки Швеции в Европе, где шведские войска с начала 1630-х годов бушевали так, что только дым стоял. Так что в войне Россия не участвовала, но итоги конфликта ее затронули. Усилившаяся Швеция, получившая под свой контроль единое общебалтийское пространство, стала главным геополитическим соперником набиравшего силу Русского царства, а Польша в этом смысле отходила на второй план. Именно со шведами нам предстояло соперничать в будущем за северные моря, новгородские земли и за продвижение на север, а это направление имело большое значение для русской политики еще до Петра.

И хотя царь Михаил Федорович, конечно, мог предвидеть, к чему ведет усиление Швеции, и наверняка мудрые дьяки Посольского приказа и думные бояре докладывали ему о шведских успехах. Но у России тогда были куда более насущные задачи: восстановление после Смутного времени, которое закончилось не одномоментно, и тут дело не только в войне с поляками, но и просто в необходимости навести порядок на собственной территории.

— Как Тридцатилетняя война изменила Европу?

— Главный ее итог состоял в изменении баланса сил на европейской политической арене. Распался монолитный союз испанских и австрийских Габсбургов, прежде защищавших Европу от турок и боровшихся с протестантизмом. И причина была не в конфликте внутри династии: просто каждая ее ветвь перестала мыслить в общеевропейском масштабе.

Испания, потерпевшая поражение от Франции, признала независимость части Нидерландов и во многом переориентировалась на Францию в экономике и торговле, а при испанском дворе начала набирать влияние профранцузская партия. В Новом Свете боевых действий практически не было, но экономика Испании в результате войны была подорвана, и то место, которое она раньше занимала в Новом Свете, постепенно стали занимать Англия и Нидерланды. Они вышли из войны победителями и теперь могли навязывать остальным выгодные для них торговые условия.

Австрийские Габсбурги утратили лидирующую роль в Священной Римской империи. Они остались самой крупной и сильной династией Европы и сохранили императорский титул до самого конца империи в 1806 году, но реально влиять на имперские дела им стало гораздо сложнее. Если прежде серьезное сопротивление императору требовало невероятной концентрации сил противоборствующего лагеря, то теперь многие немецкие князья получили возможность содержать собственные армии. 

Началось усиление Баварского герцогства и курфюршества Бранденбург, которое в 1701 году станет Прусским королевством. Кроме того, Габсбурги отказались от попыток утвердить католичество как основную религию империи: принятая Вестфальским миром свобода вероисповедания стала окончательной. Потесненные повсюду, австрийцы с тех пор сильнее переориентировались на восток, на борьбу с турками.

Франция же стала континентальным гегемоном. Усилилась и одержавшая победу Швеция: она на много десятилетий вперед утвердила господство в Северной Европе, а затем даже попыталась подчинить Польшу.

Пожалуй, самым неожиданным итогом Тридцатилетней войны при всей ее масштабности можно назвать отсутствие глобальных перемен. Ни одна из сторон не потерпела сокрушительного поражения. Религиозный конфликт, который был разрешен в Чехии и Германии, тем не менее, не привел к миру в Священной Римской империи. А возникшая по результатам войны инновационная система посольств и дипломатических представительств не помешала впоследствии разразиться войнам за испанское и австрийское наследство. Вплоть до Великой Французской революции 1789 года противоречия локальной и общеевропейской политики оставались в пределах той сетки координат, которую сформировала в Европе Тридцатилетняя война.

Беседовал Александр Ковалев

На обложке: Битва при Лютцене, смерть короля Густава Адольфа 16 ноября 1632 года. Карл Вальбом (1855). Изображение: Wikimedia Commons