Для человека, выросшего в СССР, «русское зарубежье» было чем-то вроде легенды — далекой, полузапретной и оттого особенно притягательной. Имена Набокова и Бунина, Рахманинова и Сикорского, «философский пароход» — все это словно сюжет из другого мира. Понадобились годы, чтобы эта легенда стала предметом серьезной науки: с конца 1980-х одна за другой открывались страницы, о которых раньше не говорили. Сегодня изучение русской эмиграции — это уже сложившаяся область со своими центрами, архивами и дискуссиями, но и у нее есть свои болевые точки. О том, как менялся подход к изучению русской эмиграции и что происходит с ним сегодня, порталу ПОИСК рассказывает кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии РАН, исследователь русского зарубежья Николай Герасимов.

— Чем миграция в научном представлении отличается от эмиграции?

— Миграция — это зонтичный, родовой термин. Он предполагает просто перемещение людей из точки А в точку Б и охватывает очень широкий круг явлений. Внутри этого понятия есть термин «эмиграция» — выезд из страны.

Эмиграция — это когда человек покидает страну на определенных условиях и для него проблематично вернуться обратно. Это важный момент. Разница между эмигрантом и мигрантом состоит в следующем. Мигрант — это может быть рабочий, который приезжает на заработки: поработал, вернулся обратно, потом еще раз приехал, поработал, вернулся. Эмигрант, как правило, уезжает с мыслью, что скорее всего, уже не вернется — или вернется, но когда прежняя страна принципиально изменится, когда ее уже не будет или когда произойдут тектонические изменения в политике. Для эмигранта уход, выезд из страны — в какой-то степени экзистенциальный шаг: он перечеркивает свою жизнь, она уже не будет прежней. Для мигранта такого выбора нет, в том числе он может жить и на две страны.

— Существовала ли в России эмиграция как явление до Октябрьской революции?

— Да, безусловно. Ее иногда называют нулевой волной русской эмиграции. Под феноменом русской эмиграции, как правило, понимают прежде всего первую волну — эмиграцию после Октябрьской революции. Но еще до революционных процессов и даже до Первой русской революции, до 1905 года, этот феномен уже существовал, правда, в ограниченном масштабе: русские эмигранты появились в середине XIX века. Как правило, это были одиночки и прежде всего политические эмигранты, т.е. люди, настроенные оппозиционно к существующему режиму.

Яркий пример — Александр Герцен, типичный русский эмигрант: человек, который в 1847 году покинул Российскую империю, обосновался в Лондоне и стал издавать «Колокол» — периодическое издание, максимально оппозиционное и настолько популярное, что его читали император Александр II и его приближенные.

А как сформировавшееся явление нулевая волна эмиграции из России возникла в конце 80-х годов XIX века, а окончательно сложилась в конце 1890-х. Связано это было с целым комплексом причин.

Первое — еврейские погромы и рост антисемитизма в обществе, проблема черты оседлости. Огромное количество «русских евреев» покидало Россию: кто-то уезжал в Европу, но еще большая масса — в Соединенные Штаты Америки. Причем, и это тоже важно отметить, многие из них не были политизированы, то есть уезжали не только революционеры.

Второй момент — усилившаяся борьба с инакомыслием в самом широком смысле слова, в том числе инакомыслием религиозным. Пример такого рода — община духоборов. Это была христианская религиозная община, которая не подчинялась русской православной церкви и имела четко выраженные убеждения и, к слову, сильнейшим образом повлияла на мировоззрение Льва Николаевича Толстого. По мере того как Российская империя наращивала военную мощь и приближалась к русско-японской войне, духоборы выступали не просто с критикой церкви, но и с критикой милитаризма. Все дошло до того, что их пришлось буквально спасать от религиозных преследований и репрессий со стороны российского правительства. В итоге с 1895 по 1898 годы сотни людей были перевезены из России в Канаду совместными усилиями Льва Толстого, его единомышленников (толстовцев) и квакеров (религиозного общества «Друзей»). Также в этом деле важную роль играл теоретик анархизма Петр Алексеевич Кропоткин, англоязычные связи которого помогли духоборам найти новый дом в Северной Америке.

Третий фактор — поиски лучшей жизни, то есть трудовая эмиграция. Иногда это были художники, поэты, интеллектуалы, ученые, а иногда — простые люди, которые надеялись, что в Соединенных Штатах нужны рабочие руки. Многим казалось, что в США и Канаде платят больше. Насколько это был хороший выбор — вопрос сейчас очень спорный. Так что «нулевая волна» действительно существовала: с 1890-х годов до октября 1917 года.

— В чем уникальность именно российского преломления темы эмиграции?

— Тема эмиграции свойственна всем странам. Эмиграция происходила всегда. Множество эмигрантов породила, например, Великая Французская  революция. Аристократы и просто люди, несогласные с режимом, боявшиеся террора, покидали Францию и, кстати, находили убежище в том числе и в Российской империи. Но что происходило дальше? Революция прошла, последовал наполеоновский период, часть эмигрантов возвратилась, в том числе и после поражения уже самого Наполеона.

Огромную волну эмиграции породил и Третий рейх: люди начали уезжать из Германии уже в начале 1930-х. Но после 1945 те, кто хотел, смогли в Германию вернуться.

Но российский сюжет в ХХ веке оказался совершено иным. Одним из первых вопросов, последовавших как реакция на появление Советской России, был: «Как долго они продержатся?» И вот тут были побиты все рекорды. На месте царской России, на базе вполне традиционной культуры Российской империи возникло государство с принципиально новыми порядками, взглядом на жизнь, на быт, с принципиально другой этикой, совершенно другой культурой… И оно просуществовало не 10, не 20, а более 80 лет…

Появление Советской России и позже Советского Союза — одно из самых важных событий XX века. Оно породило несколько волн эмиграции. Ни про какую другую страну мы не можем сказать, чтобы люди эмигрировали целыми волнами в зависимости от исторического периода бытия этого государства. Уже это говорит об уникальности темы. При этом трудно вспомнить, какая еще страна породила бы несколько волн эмиграции так, чтобы это стало еще и специфической темой в массовой культуре. Думаю, уникальность этой темы сводится к уникальности самого Советского Союза.

— Кто и как изучал русскую эмиграцию до 1991 года?

— Здесь можно выделить несколько этапов. После Октябрьской революции русскую эмиграцию действительно изучали, но это были не академические исследования, а работа спецслужб. Советские спецслужбы использовали интеллектуалов для мониторинга ситуации: люди покинули страну — и что они там замышляют? Эмигранты воспринимались как потенциальные враги, а российское зарубежье — как потенциально враждебный феномен, за которым нужно внимательно следить. Это продолжалось примерно с 1917 года вплоть до периода так называемой «оттепели», то есть до начала 1960-х.

К 70-м годам появляются первые академические работы, посвященные философам, покинувшим Россию, в том числе русским религиозным философам. Здесь можно вспомнить, например, книгу Валерия Кувакина о Николае Бердяеве: это была кандидатская диссертация 1970 года, а книга вышла в 1976-м. Таким образом, уже в 70-м году появляются первые академические исследования на тему русской эмиграции. Однако они носили критический характер: философия и литература российского зарубежья обвинялась в мелкобуржуазности и тому подобном. Но все-таки, в отличие от работы спецслужб, это были уже научные исследования. Хотя работа спецслужб с этой темой, конечно, тоже шла своим чередом.

Следующий импульс — гласность конца 1980-х годов и либерализация многих процессов, «горбачевская» эпоха… Архивы открываются, и филологи обнаруживают, что, оказывается, помимо Ивана Бунина и Владимира Набокова было огромное число других писателей — Гайто Газданов, Борис Поплавский и т.д. Выясняется, что у Цветаевой был эмигрантский период, по-своему интересный и заслуживающий внимания. Причем тогда критика уже была необязательна: если вы пишете про Бунина, Набокова или Бердяева, уже не нужно приписывать, что это мелкобуржуазная литература или философия. Хотите — пишите, не хотите — ничего страшного. Этот период с 1985 по 1991 год можно обозначить как шок: для литературоведов, для историков, для исследователей философии в том числе. Люди просто не знали, что делать с этим массивом знаний и данных. Причем постепенно стали появляться уже не только научные исследования, но и научно-популярная литература о русской эмиграции, доступная широкому читателю, и для общества это тоже было совершенно невероятным.

В СССР до 1991 г. одним из главных исследователей русской эмиграции был Олег Николаевич Михайлов. Он переписывался с писателем-эмигрантом Б.К. Зайцевым и племянницей И.С. Шмелева Ю.А. Кутыриной. В эмигрантской среде, кстати, тоже были исследователи Российского зарубежья. Например, Н.А. Струве, племянник философа П.Б. Струве. 

В Европе в это время темой русских эмигрантов занимались специалисты-слависты. Например, Рене Герра (René Guerra) и Жорж Нива (Georges Nivat). 

Таким образом, изучение русской эмиграции прошло ряд совершенно непохожих друг на друга этапов: от изучения в рамках мониторинга спецслужб, к оттепельному сюжету, когда оно изучалось фрагментарно и с обязательным критическим взглядом, и далее к периоду с 1985 по 1991 год, когда в обществе произошел культурный шок.

— А что изменилось в исследованиях после 1991 года?

— До 91-го года действительно был культурный шок, и это был период, когда исследования чаще всего сводились к беглому поверхностному анализу: люди просто читали и очень быстро делали выводы, выдвигали гипотезы, тут же выдавали теории, в общем-то, не очень их проверяя. С 1991 года начинается более серьезное, углубленное изучение феномена. Прежде всего, формируются отдельные кафедры, школы в академической среде и научные центры, которые занимаются именно феноменом русской миграции — связано ли это с филологией, связано ли с эмиграцией вообще. Здесь имеет смысл сказать о деятельности Александра Солженицына и Никиты Струве, которые основали издательство «Русский путь», а далее вместе с Виктором Москвиным основали Дом русского зарубежья. Там же есть и научный центр, который изучает феномен русской эмиграции. 

В это время, на мой взгляд, стали появляться лучшие специалисты по эмигрантской культуре. Прежде всего, я имею в виду Олега Анатольевича Коростелева, всемирно известного исследователя издательского дела русских диаспор, филолога и публикатора. Он тоже работал в научном центре Дома русского зарубежья. Мне посчастливилось работать с ним вместе с 2012 по 2020-й. В 2000 годы Андрей Александрович Бабиков становится, пожалуй, лучшим набоковедом России (сейчас он занимается полным собранием сочинений Набокова для издательства Corpus).

Если говорить об интеллектуальной или духовной оптике взгляда, то в советское время на русское зарубежье в целом смотрели как на нечто плохое. Эмигрантов воспринимали как потенциальных предателей, как аристократов и их детей, которые уже забыли Россию… А в лучшем случае как своеобразных «динозавров», носителей культуры Российской империи, которой уже нет, а они все еще есть и непонятно, кому нужны.

А с 1991 года российское зарубежье стало рассматриваться как некая Атлантида. Была великая цивилизация — Российская империя, и часть этого общества была вынуждена покинуть ее или Советский Союз — если говорить о феномене 1922 года, о массовой депортации и высылке людей, многие из которых на самом деле хотели остаться в Советском Союзе, но их сочли ненужными и опасными… С началом нового, постсоветского периода пришло ощущение того, что это все формирует некую Атлантиду, что-то великое, и вот теперь мы возвращаем себе эту Атлантиду обратно, открывая новые имена, новые подробности. Это был период некого оптимизма: каждый второй писатель — это обязательно или второй Бунин, или второй Набоков, каждый ученый или изобретатель — как минимум, Сикорский или Зворыкин.

В нулевые годы этот взгляд сменился на более реалистический, когда оптимизм спал, и стало ясно, что не каждый в российском зарубежье был Буниным и Набоковым или Сикорским и Зворыкиным. В том числе стало более ясным, например, отношение русских эмигрантов к проблеме Второй мировой войны: кто-то сочувствовал Советскому Союзу, но кто-то и открыто поддерживал Гитлера.

— Как менялся сам предмет изучения русской эмиграции?

— Если суммировать: от изучения культуры интеллектуалов, крупных миграционных процессов, политики, истории больших периодических изданий — к повседневной жизни русского мигранта. Раньше российские ученые хотели исследовать культуру интеллектуалов, либо крупные миграционные процессы, либо политику, либо историю больших периодических изданий. Но сегодня быт, повседневность тоже стали предметом прицельного исследования. Постепенно к историкам, филологам и философам подключаются социальные антропологи: поскольку есть уже огромный массив данных, можно использовать существующие антропологические подходы, доступные нам воспоминания эмигрантов, мемуары, дневники, чтобы восстановить этот быт во всех деталях. Это не означает, что раньше этим никто не занимался, но, по крайней мере, как я сейчас это вижу, это стало более популярным для российских ученых.

— Мемуары — один из самых популярных ресурсов историка. Если эмигрант пишет о родине, он пишет о прошлом или о себе?

— Это действительно один из популярных ресурсов историка, но часто это очень ненадежный источник. В период культурного шока 1985–1991 годов многие ученые действительно смотрели на мемуары как на истину, полагая, что, наверное, вот так все и было. Если человек пишет так у себя в дневнике — он же не будет врать? Зачем ему это?

Сейчас, разумеется, уже сформировалась адекватная культура исторической критики источника. То, что написано в дневнике или в мемуарах, которые, как правило, пишутся задним числом, — это воспоминания, где человек пытается иногда идеализировать собственное прошлое. И о чем он пишет — сложно сказать. С одной стороны, автор пишет о себе и о прошлом, но может при этом ставить перед собой совершенно разные цели.

Возьмем такую фигуру, как Владимир Ильин, российский философ, эмигрант. У него в дневниках, к примеру, сказано, что в эпоху оккупации Парижа он периодически ездил в Берлин в командировку в научных целях. Часть исследователей считает: ездил и ездил, что такого? Но представьте себе, идет война, вы живете на территории оккупированного Парижа и вместе с тем спокойно перемещаетесь по Третьему рейху, а при этом ваша жена еще и еврейка. Так что неудивительно, что есть другая часть исследователей, которая полагает, что присутствовало сотрудничество с немецкими спецслужбами. И в таких условиях не только мемуары — даже дневник пишется так, чтобы в случае чего на допросе можно было доказать: я ни в чем не виноват. Причем неважно, как повернется история.

Поэтому когда эмигрант пишет о родине и о себе, но, как правило, имеет в виду и то, что будет, когда это все прочитают. Так что огромное число мемуаров, которые к нам попадают, современным исследователям приходится без преувеличения дешифровывать, чтобы понять, что на самом деле имелось в виду.

Беседовала Валерия Стопичева

Изображение на обложке: Magnific

Даже в современном высокотехнологичном мире, где почти любое вещество природного происхождения можно синтезировать в лаборатории, остались растения, которые пока нечем заменить. И их до сих пор продолжают выращивать ради получения ценного технического сырья. Одно из них — тропическое дерево гевея. Несмотря на то, что из нефти сегодня получают множество полимеров, в том числе и для получения разнообразной резины, некоторые производства все еще зависят от млечного сока этого дерева. О занимательной истории гевеи и о той роли, которую это растение играет в мире современных технологий, расскажем в нашем материале.

Страны Юго-Восточной Азии с их теплым и влажным климатом — это идеальное место для выращивания не только риса, кофе, бананов и масличной пальмы. Здесь же сосредоточены и крупнейшие в мире плантации каучуконосной гевеи бразильской: Таиланд, Индонезия и Вьетнам — тройка мировых лидеров на рынке природного каучука. Эти страны в 2022 году произвели более 9 миллионов тонн сырья. Существует даже специальный межправительственный орган ключевых стран-производителей каучука — Международный трехсторонний каучуковый совет (International Tripartite Rubber Council), созданный по аналогии с ОПЕК — организацией стран-экспортеров нефти: каучуковые лидеры тоже регулируют объемы экспорта и цены на свое сырье. Помимо трех названных стран в десятке лидеров-производителей каучука Кот-д’Ивуар, Индия, Китай, Филиппины, Камбоджа, Малайзия и Мьянма.

Но как же получилось, что дерево с бразильскими корнями теперь выращивают только в тропической Азии и Африке, а в родной Южной Америке таких масштабных плантаций гевеи нет?

Гевея и натуральный каучук

Естественный ареал произрастания гевеи бразильской (лат. Hēvea brasiliēnsis) — экваториальные и тропические леса Южной Америки. Но в природе оно встречается достаточно редко — буквально несколько одиночных экземпляров на 1 гектар влажного леса. Хотя продолжительность жизни такого дерева высока — до 100 лет.

Гевея бразильская относится к каучуконосам — группе растений, из которых можно получить природный каучук. Млечный сок гевеи, называемый латексом, содержит около 40-50% каучука. При контакте с воздухом латекс становится более густым.

Это качество, как и само дерево гевея бразильская, было хорошо известно коренным обитателям Нового Света — индейцам. Само слово «каучук» имеет индейские корни: «каа-о-чу» переводится как «слезы дерева». У древних майя и ацтеков была командная игра с мячом из каучука и кольцом, имевшая ритуальное предназначение и напоминавшая баскетбол, волейбол и футбол одновременно. Играли в нее на специальном стадионе, а мяч можно было отбивать бедрами, коленями и локтями.

Когда Христофор Колумб во время своего второго плавания в Америку в 1493–1496 годах посетил остров Гаити, то увидел там необычные мячи темно-коричневого цвета, которыми играли местные индейцы. Европейцев удивила невероятная прыгучесть этих мячей: после удара о землю они очень высоко отскакивали вверх. Островитяне рассказали, что изготавливают эти мячи из сока дерева под названием «геве». Индейские мячи вызвали удивление, но не более. В начале эпохи Великих географических открытий европейцев интересовали только золото, серебро, пряности и рабы, а время каучука еще не пришло.

Первым европейцем, кто подробно описал дерево гевею и сам процесс получения индейцами природного каучука, был французский ученый и путешественник Шарль Мари де ла Кондамин. Вместе с французской геодезической экспедицией он с 1736 по 1746 год находился в Южной Америке. Главной целью экспедиции было измерение длины дуги земного шара в районе экватора: необходимо было доказать или опровергнуть предположение Исаака Ньютона о том, что наша планета Земля слегка сплюснута у полюсов. Но в итоге геодезическая по своему назначению экспедиция обернулась неожиданными ботаническими открытиями. Во время скитаний по амазонским джунглям Кондамин описал каучуконосную гевею, а также хинное дерево и хинин, который стал спасением от малярии. Кондамин подробно рассказал, как индейцы несколько раз обмакивают глиняный шар в загустевший латекс, как потом обжигают его на костре, а затем снимают полученную форму с основы, сделав небольшой надрез. Похожим способом индейцы изготавливали и непромокаемую обувь — галоши, а также сосуды для хранения. Все эти сведения вместе с образцами изделий из каучука были переданы во Французскую академию наук. К слову, дугу меридиана в той экспедиции тоже измерили, и предположение Ньютона подтвердилось. А некоторое время спустя ученые стали делать интересные открытия, связанные с каучуком.

• В 1770 году Джозеф Пристли, британский химик, обнаружил, что кусочек каучука превосходно стирает надписи, сделанные карандашом, и справляется с этим лучше, чем хлебный мякиш, который применялся ранее для подобных целей. Современные стирательные резинки или, как их еще называют, ластики (прим. ред. : от греческого lastós, т.е. «упругий, эластичный») чаще всего производят из синтетического каучука Но есть и производители, которые используют натуральный каучук: например, известные каждому школьнику бело-серые стирательные резинки бренда «Koh-I-Noor» сделаны из природного латекса гевеи бразильской.
• В 1823 году шотландский химик Чарльз Макинтош запатентовал процесс производства водонепроницаемой ткани, главным компонентом которой был тонкий слой резины. В ходе своих экспериментов Макинтош смешал каменноугольную нафту с природным каучуком и получил вязкую массу, которая после нанесения тонким слоем высыхала и образовывала водонепроницаемую пленку (прим. ред.: каменноугольная нафта — это жидкая смесь углеводородов, которая образуется при перегонке каменноугольной смолы, выделяющейся при коксовании каменного угля). А вскоре Макинтош наладил мануфактурное производство водонепроницаемых плащей, которые были названы по фамилии ученого. Правда, в летнюю жару эти плащи становились немного липкими, а в зимний мороз затвердевали: но зато в межсезонье при средних температурах макинтоши были незаменимы. Известно, что в 1830 году экспорт природного каучука и различных изделий на его основе из Амазонии уже достигал 156 тонн.

• В 1839 году американский химик Чарльз Гудиер открыл процесс вулканизации: он смешал природный каучук с серой и нагрел. В результате смесь приобрела новые свойства: каучук стал более пластичным, прочным и долговечным, а главное — более стабильным при изменении температуры окружающей среды. Новый продукт назвали резиной. С тех пор в истории природного каучука началась новая глава. Промышленная революция открыла для нового материала большие возможности: его применяли для изготовления эластичных приводных ремней в фабричных станках, различных уплотнителей, шин для велосипедов, а также для производства галош, которые теперь не плавились на жаре. В 1860 году из Бразилии экспортировали уже 2 673 тонны каучука: латекс собирали с деревьев гевеи, растущих в амазонских лесах в природных условиях. Позднее изоляционные свойства резины нашли применение в телефонных кабелях и электрических проводах, а рост автомобильной промышленности в начале XX века и потребность в шинах привели к резкому спросу на природный каучук.

Каучуковая лихорадка в Амазонии

Долгие годы Бразилия оставалась монополистом на мировом рынке природного каучука: цены на него были высоки, и в амазонских джунглях сформировалась целая система из сборщиков сырья, скупщиков, кредиторов и банков. Весь регион был вовлечен в добычу этого «природного золота», деньги лились рекой, и среди местной знати появились богачи, жившие в роскошных домах в Манаусе и Белеме — центрах бразильской каучуковой системы. Бразильское государство строго контролировало экспорт, а вывоз семян и саженцев гевеи был запрещен законом.

Британцы предприняли несколько попыток тайно вывезти семена гевеи бразильской, и в 1876 году исследователь Генри Викхем смог, наконец, осуществить коварный план по подрыву бразильской монополии. Около 70 тысяч семян драгоценного дерева были привезены в Великобританию и высажены в Королевских ботанических садах Кью. Прорастить удалось лишь 2,8 тысячи, но и этого было достаточно, чтобы отправить саженцы на остров Цейлон и в Британскую Малайю. Позже плантации гевеи бразильской появились и в Африке. Сама же Бразилия стала терять свои позиции: к 1910 году она занимала лишь 57 % мирового рынка, а африканские производители вышли на второе место. К 1920 году доля Бразилии упала до ничтожных 7 %. А вскоре в амазонской сельве появляется Генри Форд — американский промышленник и крупный производитель автомобилей.

Каучуковый провал Генри Форда

В 1920-х годах автомобильный магнат Генри Форд купил огромные площади амазонской сельвы и основал город Фордландия на реке Тапажос, в полной глуши, без дорог и признаков цивилизации. Американец планировал выращивать бразильскую гевею, получать свой природный каучук и не платить британцам бешеных денег за нужное для его заводов сырье. Помимо этого, он собирался построить в изолированных джунглях особенный город — поселение, жители которого будут усердно работать, вести трезвый образ жизни и исправно посещать воскресные службы. 

Увы, умелый руководитель и опытный промышленник Генри Форд на этот раз просчитался. Плантации гевеи бразильской атаковал местный грибок-паразит микроциклус (лат. microcyclus ulei): в естественных условиях деревья гевеи были к нему вполне устойчивы, но вот в сплошных монопосадках на плантациях грибок приводил к массовой гибели растений. Плантации не принесли ожидаемых объемов каучукового сырья, и проект пришлось свернуть. Вдобавок к этому население Фордландии не исповедовало моральных принципов основателя города: рабочие люди хотели проводить вечера в тавернах и больше развлекаться, в то время как в городе даже не было питейных заведений. Так закончилась бразильская мечта Генри Форда: в 1945 году его внук продал основанный дедом город, но сама Фордландия до сих пор существует.

Почему природный каучук все еще актуален?

Каучуковое солнце Бразилии навсегда зашло за горизонт: коварный микроциклус не позволяет массово выращивать здесь гевеи, и сделать с этим ничего нельзя. Были попытки выведения устойчивого клона, и в Бразилии во второй половине XX века даже культивировали эти формы, но спустя какое-то время микроциклус все же атаковал их и уничтожил. А вот в Юго-Восточной Азии грибок удается держать под контролем: в регионе действуют строгие карантинные меры в отношении микроциклуса. К тому же здесь отсутствуют природные очаги распространения грибка-паразита, откуда он может перекинуться на культурные посадки гевеи. Поэтому в Юго-Восточной Азии сегодня сосредоточены основные плантации гевеи бразильской. Впрочем, и в этом регионе есть свои проблемы, но они носят социально-экономический характер: мелкие фермерские хозяйства отказываются от выращивания гевеи бразильской в пользу масличной пальмы как более рентабельной культуры.

На сегодняшний день гевея бразильская обеспечивает производство около 90–95% натурального каучука в мире. Дерево начинает давать латекс в возрасте 7–8 лет. Максимальная продуктивность сохраняется до 25–30 лет, после чего плантация вырубается и засаживается молодыми саженцами. Параллельно со сбором латекса на плантациях получают семена гевеи, масло из которых идет на производство лакокрасочных материалов. Древесина тоже находит применение: она пригодна для изготовления мебели.

Если основные производители природного каучука — это страны Юго-Восточной Азии, то главный потребитель сырья на этом рынке — Китай. В этой стране природный каучук идет главным образом на производство автомобильных шин. Другие значимые потребители натурального каучука — это Индия, США, Япония и страны Евросоюза. К началу XXI века около 70 % производимого в мире натурального каучука шло на производство различных шин. Остальное сырье по большей части направляется для получения лакокрасочных материалов, обуви, промышленных ремней, конвейерных лент и изделий из латекса: медицинских перчаток, детских сосок, катетеров, резиновых нитей, средств контрацепции, оболочек для метеозондов и воздушных шаров.

В мире активно используются и синтетические аналоги натурального каучука: полиизопреновый, бутадиеновый, хлоропреновый и другие каучуки, получаемые промышленным путем из углеводородов. Но совсем обойтись без природного оригинала мы не можем: он превосходит синтетических двойников по ряду параметров, таких как гибкость, прочность и износоустойчивость. Например, для производства шин для легковых авто используется соотношение природного и натурального каучука — примерно 50/50. А вот для тяжелого грузового автотранспорта, где нагрузки на шины выше и требуется повышенная прочность и долговечность, в составе используется в основном природный каучук, до 100 %. Такая же ситуация и с авиационными шинами: нагрузки здесь колоссальные, и справиться с ними может только натуральный каучук.

Другие растения-каучуконосы 

На сегодняшний день промышленное значение для мирового производства резины и других изделий из природного каучука имеет только гевея бразильская. Хотя это не единственный на нашей планете каучуконос — есть и другие растения, из которых тоже можно получить латекс. Вот примеры некоторых из них.

• Фикус каучуконосный (лат. Ficus elastica). Млечный сок этого растения, которое в наших широтах стало одним из популярных комнатных цветов, содержит латекс и, собрав его, можно даже получить небольшое количество природного каучука в домашних условиях. Родина фикуса каучуконосного — влажные леса Индии и Юго-Восточной Азии.

• Ландольфия Толлона (лат. Landolphia thollonii). В корнях этого растения родом из тропических лесов Африки тоже содержится природный каучук. Его не выращивали на плантациях для получения каучука, но раньше добывали корни в естественной среде.
• Кастилла каучуконосная (лат. Castilla elastica). Это дерево произрастает в тропических районах Нового Света. И индейцам доколумбовой Америки тоже было известно о том, что его млечный сок содержит каучук: они активно использовали кастиллу каучуконосную для изготовления мячей и других изделий. 
• Кок-сагыз (лат. Taraxacum kok-saghyz). Это растение из рода одуванчик, и внешне оно похоже на всем известный одуванчик лекарственный, широко распространенный в нашей стране. Кок-сагыз растет в Средней Азии, и в его толстом корне содержится природный каучук. В 1930–1940-х на территории СССР даже существовали плантации кок-сагыза, который специально выращивали для получения качественного натурального каучука для нужд промышленности. В наши дни его тоже культивируют в небольших масштабах в экспериментальных целях, например, в Великобритании и Голландии. В России несколько лет назад анонсировали планы по выращиванию кок-сагыза для получения натурального каучука.

Что такое гуттаперча

Помните печальный рассказ русского писателя Дмитрия Григоровича «Гуттаперчевый мальчик» о маленьком акробате, удивляющем цирковую публику свой необычайной гибкостью? Гуттаперча — брат-близнец натурального каучука. Основное вещество гуттаперчи — это гутта, содержание которой в растительном сырье доходит до 50–90% в зависимости от вида растения. В литературе слова «гутта» и «гуттаперча» часто выступают синонимами.

Гутта — это природный полимер, с такой же химической формулой, как и каучук, только он имеет другую конфигурацию молекулы: каучук — это цис-изомер, а гутта — транс-изомер.

Поэтому гутта обладает немного другими физическими свойствами: при комнатной температуре это твердое вещество, и только при нагреве выше 60 °С она становится пластичной.

Гуттаперча содержится в млечном соке растений рода палаквиум (лат. Palaquium), например, в деревьях вида палаквиум гутта (лат. Palaquium gutta). Они произрастают в Юго-Восточной Азии, и небольшое их количество культивируется в Индонезии для получения гуттаперчи. Страны Юго-Восточной Азии являются поставщиками натуральной гуттаперчи, хотя у нее тоже есть синтетические аналоги. Гуттаперча также содержится в тканях кустарников из рода бересклет. Бересклет бородавчатый (лат. Euonymus verrucosus) в прошлом даже выращивали в промышленных масштабах ради получения гуттаперчи. Гуттаперча имеет высокую устойчивость к влаге и отличные электроизоляционные свойства, поэтому в прошлом она применялась при изоляции трансатлантических телеграфных кабелей. В наши дни гуттаперча используется в стоматологии: ее биологическая инертность и пластичность делают ее незаменимым материалом для пломбирования корневых зубных каналов. Основное производство материалов для стоматологии из этого сырья сосредоточено в Китае.

Автор текста Ольга Фролова

На обложке: плантация гевеи бразильской в Тайланде. Изображение:  © Vyacheslav Argenberg, CC BY 4.0, via Wikimedia Commons

Башни Ингушетии — это редкий пример архитектуры, где форма полностью подчинена функции. Их строили без раствора, соблюдая при этом точные пропорции, что позволяло им выдержать и штурм, и землетрясение. Эти башни защищали род, помогали контролировать горные перевалы, связывали селения в единую сеть, были частью торговых маршрутов, включая Великий Шелковый путь. В нашей статье проследим историю появления башен, их классификацию, устройство и архитектурные особенности, которые делали их надежной защитой в суровых условиях гор.

В горной Ингушетии на участке протяженностью в несколько десятков километров сохранилось более 120 боевых башен и тысячи сопутствующих построек. Эти комплексы не имеют аналогов на Северном Кавказе по плотности и сохранности. Они словно вырастают из скал, вписываясь в ландшафт настолько органично, что кажется, будто горы сами создали эти каменные укрепления. Каждое ущелье, каждая долина здесь хранит следы средневековой цивилизации, которая строила, воевала и жила в гармонии с суровой природой.

Когда горы стали крепостью: почему в Ингушетии начали строить башни

Самые ранние из хорошо сохранившихся башен датируются VIII–X веками, а расцвет башенного строительства в Ингушетии пришелся на XIII–XVII века. Например, отдельные башни в комплексах Эрзи, Вовнушки, Эгикал исследователи относят к XII–XIV векам. Появление башен связано с эпохой феодальной раздробленности, когда Кавказ стал ареной постоянных набегов кочевников, междоусобных войн и борьбы за плодородные земли. В таких условиях каждый род, или тейп, стремился защитить свою территорию и свое имущество. Тейп (тайпа) в Ингушетии — это родовое объединение, все те, кто считают себя потомками общего предка. Тейп мог включать десятки фамилий и несколько населенных пунктов. У тейпа могла быть своя территория, родовые башни, гора, святилище. Башни стали универсальным архитектурным решением, соответствующим сразу множеству нужд: они выполняли функции жилья, военного укрепления, склада и наблюдательного пункта одновременно. Строительство башни было делом чести для рода — чем выше и прочнее она получалась, тем выше был статус семьи в обществе. Мастера передавали свои секреты из поколения в поколение, и каждая башня становилась своего рода летописью, зашифрованной в камне. При этом башни не только помогали обороняться от внешних врагов, но и служили защитой при внутренних конфликтах: если один род начинал войну с другим, башни позволяли людям выдержать длительную осаду, не покидая укрепленного поселка. Внешних врагов у ингушей было немало: это и татаро-монголы в XIII веке, и войска Тамерлана в конце XIV века, и воинственные кочевники.

Башни по правилам предков: традиционная типология и назначение 

Существует три основных типа ингушских башен.

• Боевые башни — это высокие, до 25 метров, четырехугольные сооружения с узкими бойницами, которые позволяли вести прицельный огонь по врагу на значительном расстоянии. Их стены сужались кверху, что делало штурм крайне сложным: лестницы не могли достать до верхних ярусов, а бойницы-машикули (прим. ред.: машикули (от франц. mâchicoulis) — навесные бойницы, устроенные в верхней части крепостных стен и башен) позволяли сбрасывать камни и кипяток на головы атакующих прямо у основания.

• Жилые башни были ниже — до 15 метров, но шире, с плоской крышей и внутренними помещениями для семьи и скота. Они могли вмещать несколько поколений одного рода, а их окна были маленькими и узкими, чтобы не дать врагу возможности проникнуть внутрь.

• Сторожевые башни часто располагались на возвышенностях и служили для передачи сигналов. Они были промежуточным звеном между жилыми и боевыми: достаточно укрепленные, чтобы выдержать короткий бой, но не такие массивные, как боевые. В отдельных комплексах встречаются и полубоевые башни с утолщенными стенами, которые совмещали жилье и оборону — такие часто использовались семьями, которые не могли позволить себе построить отдельную боевую башню.

Как башни были устроены внутри 

Внутреннее устройство башен было продуманным до мелочей. В жилых башнях нижний ярус отводился под хлев для скота, средний — для жилых помещений с очагом, а верхний — для хранения зерна и сена. Перекрытия между ярусами делались из деревянных балок и плетеных матов, а лестницы были съемными — их поднимали наверх, чтобы враг не мог пробраться внутрь. 

В боевых башнях было от 4 до 6 ярусов, соединенных деревянными или каменными ступенями. Нижний ярус часто был ложным, с подземным ходом, который позволял жителям незаметно покинуть башню в случае полного окружения. Строительство велось с использованием техники «ложного свода»: камни укладывались без раствора, но подбирались так, что под давлением собственного веса конструкция становилась монолитной. Каждый камень обрабатывался вручную. Кладка велась с сужением стен кверху, что увеличивало устойчивость к землетрясениям и подкопам. В кладку вставлялись деревянные брусья для усиления прочности, а фундамент углублялся в скальный грунт на 1–2 метра. Мастер-строитель, как правило, был членом рода — это обеспечивало преемственность технологии.

Защита Шелкового пути и других торговых маршрутов 

Ингушские сторожевые башни играли ключевую роль в защите торговых маршрутов, которые проходили через Кавказские перевалы, включая ответвления Шелкового пути, и образовывали цепь сигнальных постов, расположенных на расстоянии прямой видимости друг от друга. Это позволяло передавать информацию о приближении врага за считанные минуты: зажигался костер, поднимался столб дыма или звучал рог — и сигнал мгновенно уходил дальше по цепочке. Жителям это позволяло вовремя укрыться за стенами башен и вывести скот в безопасные места. А для купцов, которые везли шелк, специи, соль и металлы, система башен была настоящей страховкой от засад и грабителей.

Помимо оборонительной и защитной башни также выполняли и функцию таможенных пунктов: здесь взималась плата за проход по дорогам и горным тропам, что приносило доход местным общинам. В мирное время сторожевые башни служили маяками для путников, помогая им ориентироваться в тумане и метелях, когда тропы становились почти невидимыми.

В результате функционирования такой системы нападения на караваны в районах, охраняемых при помощи сторожевых башен, сокращались в разы и это, несомненно, способствовало экономическому процветанию горных общин.

Топ-7 самых известных сооружений ингушской Дороги башен

Когда едешь по горным дорогам Джейрахского района, то и дело замечаешь, как из-за поворота вырастают силуэты древних строений. Они стоят на склонах, на вершинах холмов, в ущельях — и кажется, что они всегда здесь были, как часть самого ландшафта. Каждый комплекс имеет свою историю, свои легенды и своих героев.

1. Башня Цуровых. Это одна из самых известных и лучше всего сохранившихся боевых башен в Ингушетии. Она находится в ущелье реки Ассы, неподалеку от селения Хайрах. Башня высотой около 27 метров — это рекорд для региона. Она стоит на скальном основании, и ее стены, сложенные из плотного известняка, до сих пор поражают воображение. Считается, что ее построили в XV веке, и она принадлежала роду Цуровых — известному и влиятельному тейпу. Через окна-бойницы этой башни велась стрельба по противнику, также их использовали как смотровые щели. Башня не только служила для обороны, но и являлась символом могущества рода. Говорят, что мастера, которые ее возводили, закладывали в фундамент камень, взятый из русла реки, чтобы башня «держала воду» и не разрушалась от влаги. Вода была в горах стратегическим ресурсом, и башня Цуровых стоит настолько удачно, что ее колодец никогда не пересыхал. Сегодня башня является объектом культурного наследия. В 2008 году при землетрясении в ней образовались трещины, и реставраторы до сих пор восстанавливают некоторые участки кладки.

2. Комплекс Эгикал — это, пожалуй, самый впечатляющий пример башенного поселения в Ингушетии. Он расположен на южном склоне горы Цей-Лоам, на высоте около 1000 метров над уровнем моря. Эгикал — это не одна башня, а целый городок, состоящий из десятков жилых и боевых башен, которые образуют плотную застройку на склоне. Когда смотришь на него с противоположного берега реки Ассы, видишь, как строения буквально «вгрызаются» в скалу, создавая впечатление единого организма. В Эгикале сохранилось около 50 башен — это один из самых крупных комплексов на Кавказе. Считается, что поселение было основано в XII веке, а своего расцвета достигло к XIV–XV векам. Здесь жили несколько родов, и каждая башня принадлежала отдельной семье. При этом башни были не изолированными — между ними существовали переходы и лестницы, позволявшие жителям перемещаться внутри комплекса, не спускаясь на землю. Это делало Эгикал практически неприступным: враг, который попал внутрь поселения, сталкивался с системой взаимосвязанных оборонительных сооружений. В Эгикале до сих пор сохранились следы древних дорог, которые соединяли поселение с перевалами, ведущими в Грузию. Сохранились и другие постройки, например, склепы. Их часто называют «солнечными гробницами»: у ингушей была традиция оставлять тела для естественной мумификации под солнцем.

3. Таргим — еще один знаменитый башенный комплекс, расположенный в Таргимской котловине на правом берегу реки Ассы в Джейрахском районе Республики Ингушетия, недалеко от Эгикала. Он интересен тем, что здесь сохранились башни разных типов: и жилые, и боевые, и сторожевые. Таргим был важным стратегическим пунктом: через него проходила дорога, соединявшая внутренние районы Ингушетии с предгорьями. В XIV веке  эти места стали ареной военного противостояния между Тамерланом и ханом Золотой Орды Тохтамышем. Для местных жителей эти события стали тяжёлым испытанием, сопровождавшимся разорением земель и гибелью части населения.  Местные жители использовали башни как опорные пункты для засад: они прятались за каменными стенами, а когда враг приближался, обрушивали на него камни и стрелы. Таргим выдержал несколько осад, и до сих пор на стенах некоторых башен видны следы от стрел и ядер. Внутри Таргима сохранились также древние склепы, в которых хоронили умерших. Эти склепы — отдельная страница истории: они выполнены в виде каменных ящиков, которые иногда называют «домиками мертвых». В них находят керамику, украшения и оружие, что говорит о высоком уровне мастерства местных ремесленников.

4. Эрзи — комплекс, который находится в живописном ущелье реки Армхи. Здесь башни стоят на крутых скалах, и кажется, что они парят над пропастью. Эрзи знаменит своими высокими боевыми башнями. Их высота составляет 20 метров. В одной из башен археологи обнаружили бронзовую статуэтку орла, так называемый «Орёл Сулеймана», датируемую VIII веком. Сейчас оригинал хранится в Эрмитаже, а копия — в Государственном музее Ингушетии. В Эрзи также есть боевая башня, которая служила сигнальным постом: с ее вершины был виден весь путь от перевала до долины, и при приближении врага здесь разжигали костер, дым от которого был виден на расстоянии нескольких километров. Эрзи играл важную роль в защите торговых путей: купцы, которые шли из Грузии в Россию, часто останавливались здесь, и местные жители предоставляли им ночлег и защиту.

5. Вовнушки — комплекс расположен в ущелье реки Гулой-Хи, и его главная особенность — две боевые башни, которые стоят на почти вертикальных скальных выступах, как бы «вися» над обрывом. Между ними — узкий проход, и кажется, что башни охраняют друг друга. Вовнушки были построены в XV–XVI веках и служили пограничным постом, контролировавшим дорогу, которая вела в Грузию. Местные легенды гласят, что башни были связаны подземным ходом, который позволял жителям перемещаться между ними незаметно для врага. Вовнушки поражают своим инженерным решением: фундамент башен вырублен прямо в скале, а кладка сделана так, что даже сильные толчки не могут разрушить конструкцию. Сегодня Вовнушки являются символом Ингушетии и изображены на гербе республики.

6. Цори — комплекс, который находится в ущелье реки Цори, на востоке Джейрахского района. Он интересен тем, что здесь сохранились не только башни, но и система водоснабжения: каналы, которые подавали воду из горного источника прямо к подножию построек. Цори был построен в XIII веке и служил одновременно жилым и оборонительным поселением. В XIV веке он подвергся нападению со стороны отрядов Тамерлана, но выдержал осаду. Считается, что именно в Цори была разработана техника «ложного свода» для перекрытий, которая потом распространилась по всей горной Ингушетии.

7. Храм Тхаба‑Ерды считается самым древним христианским храмом на территории России. Он расположен в Джейрахском районе Ингушетии, недалеко от селений Хайрахе и Пуй, в Ассинском ущелье. Храм представляет собой каменное сооружение, которое неоднократно перестраивалось. В разные эпохи он выполнял разные функции: был языческим святилищем, потом христианским храмом, а затем снова стал местом, где собирались старейшины. Главная особенность Тхаба-Ерды — это его связь с системой управления. Именно здесь проходили заседания Мехка Кхел, или Совета страны. Этот орган власти был уникальным явлением для Кавказа. В отличие от многих других народов, у ингушей не было единого князя или царя. Власть принадлежала совету старейшин, которые представляли различные тейпы, то есть роды. Мехка Кхел собирался в определенные периоды, чтобы обсуждать вопросы войны и мира, разрешать споры между родами, устанавливать законы и регулировать земельные отношения. Каменные сидения Мекха Кхел расположены так, что все участники видят друг друга, что подчеркивало принцип равенства. Это было визуальное воплощение идеи о том, что все роды равны перед законом. Сиденья были вытесаны из местного камня, и их форма напоминает простые, но прочные троны. Археологи обнаружили остатки древних сидений в ходе раскопок в конце XX века. Они были сильно разрушены временем и землетрясениями, но сохранились фрагменты, которые позволили реконструировать их первоначальное расположение.

«Собратья» ингушских башен: от Шотландии до Грузии 

Ингушские башни уникальны по плотности и сохранности, но типологические аналоги они имеют и в других частях света. Вот лишь несколько мест, где аналогичные сооружения также можно увидеть и в наши дни.

• В Шотландии сохранились «пелы» — каменные башни-резиденции, которые тоже использовались для обороны, но они были ниже и не имели столь выраженной сигнальной системы. Пелы возводили преимущественно с середины XIV-го до начала XVII века.
• В Ирландии есть круглые башни, которые возводили преимущественно в IX–XII веках. Они чаще служили убежищами для монахов, чем военными укреплениями. От врагов в них, конечно, тоже прятались, но кроме того изолированное и прочное помещение подходило для хранения реликвий и книг.
• В Италии, в Сан-Джиминьяно — городе в регионе Тоскана, в провинции Сиена, сохранились 14 жилых башен, но они строились из кирпича и были статусными символами, а не боевыми сооружениями. 
• В Сванетии, на территории современной Грузии, есть похожие башни, но они преимущественно боевые, с более толстыми стенами и меньшим количеством ярусов.

В отличие от ирландских башен, которые были только круглыми, ингушские — четырехугольные. Такая форма давала лучшую защиту от штурмовых лестниц и позволяла вести более эффективный обстрел. В некотором роде сторожевые башни Кавказа функционально близки к сигнальным вышкам Древнего Рима и цепочке маяков на пути Аппиевой дороги. Но при этом ингушская система отличалась полной автономией сооружений: каждая башня имела собственный колодец и запасы, позволявшие выдержать осаду до трех месяцев. Отличие же ингушских башен от европейских замков в их эстетической строгости: ингушские башни лишены декора, их красота рождается из выверенных пропорций и чистоты каменной кладки.

Дорогой купцов и воинов: как познакомиться с ингушскими башнями ближе 

Сегодня башенные комплексы Ингушетии находятся под охраной государства, часть из них включена в Джейрахско-Ассинский государственный историко-архитектурный и природный музей-заповедник.

К сожалению, многие башни пострадали от землетрясений, а также от вандализма и естественной эрозии. Реставрационные работы проводятся с использованием оригинальных технологий: местные мастера восстанавливают кладку из местного камня, сохраняя исторический облик. В последние годы развивается туристический маршрут, позволяющий посетителям подниматься на вершины башен — но только в специально оборудованных местах, чтобы не нанести ущерб конструкциям. ЮНЕСКО рассматривает возможность включения этих комплексов в список всемирного наследия. Научные экспедиции продолжают изучать башни, но многие из них до сих пор не имеют точных датировок из-за отсутствия письменных источников. Планируется создание цифровых 3D-моделей для виртуальной реконструкции, что позволит сохранить информацию даже в случае разрушения. В перспективе комплекс может стать одним из главных культурных центров Северного Кавказа, привлекая исследователей и туристов со всего мира, при этом оставаясь живым памятником ингушского народа, который сохранял свою архитектурную память на протяжении восьми веков.

Автор текста Инна Бобровская

На обложке: Комплекс Эгикал