Кандидат исторических наук, научный сотрудник и хранитель в одном из старейших российских музеев, создатель проекта «Panfilov.FM — Масскульт глазами историка» и автор научно-популярных книг о Средневековье и его восприятии в другие эпохи Фёдор Михайлович Панфилов рассказывает корреспонденту «ПОИСКА» о том, как создаются музейные выставки, об оружейных коллекциях и о достоверности в историческом кино.
— Чем Вы увлекались в детстве? Насколько Ваши детские увлечения связаны с тем, чем Вы занимаетесь сейчас?
— В детстве мне очень нравились иллюстрированные энциклопедии, сборники мифов и легенд, исторические романы и фэнтези. Круг чтения напрямую определил мой широкий, с точки зрения академической науки, разброс интересов. С одной стороны, я рос на пересказах легенд о рыцарях Круглого стола, кельтских мифах, русских былинах, а, с другой стороны — на энциклопедиях о разных исторических периодах, особенно о Средневековье. Ну и, конечно, собирал солдатиков и сам рисовал и клеил замки. Наверное, это подтолкнуло меня к выбору, сделанному в университете.
— Поступив на исторический факультет МГУ, Вы сразу выбрали кафедру истории Средних веков?
— Нет, я собирался идти на кафедру феодализма и заниматься домонгольской Русью. С западными Средними веками все сложилось совершенно случайно: я подпал под обаяние тогдашних лекторов и преподавателей. В юном возрасте люди зачастую идут за харизмой, а не за конкретной темой — так случилось и со мной. Но я до последнего колебался. Не могу сказать, что жалею о сделанном выборе, но все же интерес к нашей родной тематике никуда не ушел. Благодаря этому сформировалась разносторонность моих интересов и, возможно, это позволило мне увидеть картину мира в большем разнообразии.
— А если бы Вы не пошли на истфак, то чем еще могли бы заниматься?
— Я рассматривал филологический факультет и думал заниматься русской литературой допетровского периода. При всей ограниченности источников, это безумно интересное время! И честно говоря, остановила меня на этом пути весьма комичная причина. Поскольку я с раннего детства много читал, то интуитивно знал, как надо писать правильно, но не всегда мог объяснить это с точки зрения правил и опасался, что не успею зазубрить справочник Розенталя к вступительным экзаменам. Между тем, на историческом факультете за десять лет до меня училась моя старшая сестра… Можно сказать, это был «семейный выбор». Опять же, я не жалею, потому что исторический факультет дает один очень важный навык: умение работать с самыми разными источниками информации, быстро и грамотно анализировать любой текст.
— Какой темой Вы занимались в университетские и аспирантские годы? Возвращаетесь ли Вы к этим сюжетам или они остались в прошлом?
— Когда я пришел на кафедру Средних веков, мой научный руководитель предложил мне взяться за перевод «Романа о Розе». Это один из ключевых памятников французской литературы, своего рода средневековый бестселлер: текст сохранился во множестве рукописей и разошелся по всей Европе. А еще это одно из первых больших произведений, написанных на народном языке, а не на латыни. Задача, мягко говоря, амбициозная. Мне пришлось нелегко. Да, я хорошо владел французским, но все-таки «Роман о Розе» написан на старофранцузском, еще и аллитерационным стихом. Вскоре появился полный его перевод на русский язык, так что затея с переводом утратила смысл.
Но десять с лишним тысяч строк я перевел, для диплома и диссертации они пригодились. И текст «Романа о Розе» меня увлек. Меня заинтересовало то, как научное знание из латинских трактатов проникало в сочинения для более широкой и светской аудитории, написанные на новоевропейских языках. «Научное» в данном случае следует понимать условно, поскольку в этот период мы чаще говорим о квазинауке. Но все же какие-то представления о химии, астрономии, физике и оптике тогда уже формировались. Об этом свидетельствуют многочисленные средневековые трактаты, в которых в том числе пересказывались и комментировались идеи античных и арабских мыслителей. Некоторые из этих произведений существовали в десятках, иногда и сотнях рукописей, и круг их читателей отнюдь не ограничивался образованными клириками, духовными лицами.
То есть тема, которой я занимался, связана с развитием светской культуры и трансляцией научного знания в популярной форме. Научным представлениям в аллегорико-дидактической литературе на новоевропейских языках как раз была посвящена моя кандидатская диссертация — на материале «Романа о Розе» и нескольких менее известных произведений. В каком-то смысле это близко теме, которой я занимаюсь сейчас: изучение того, как научное знание — прежде всего знание о прошлом — интерпретировалось и популяризовалось в разные эпохи.
— Вы проходили стажировку в Музее Метрополитен. Отличается ли он от Музеев Московского Кремля, где Вы работаете, по принципу устройства, организаций выставок и другим параметрам?
— Метрополитен — музей частный и коммерческий, существующий за счет доходов от своей деятельности, взносов траста и попечителей. То есть это учреждение совершенно другого типа, нежели крупные музеи-сокровищницы. Такие как Королевская Оружейная палата в Лондоне и Лидсе, Ливрусткаммарен в Стокгольме или Королевская оружейная палата в Мадриде. Музеи Кремля тоже относятся к их числу. В этих музеях основа собрания состоит из «исторического ядра» — сокровищницы и оружейной коллекции монархов, регалий и церемониальных предметов, даров. В Метрополитене тоже есть некое неприкосновенное ядро, составляющее основную экспозицию. Но в остальном это коммерческий музей: его коллекции складываются из приобретаемых вещей, которые также могут и распродаваться. Я, например, не нашел в фондах музея пару итальянских пистолетов, которые заприметил в картотеке еще перед поездкой: их успели продать.
Лично мне ближе атмосфера музеев, выросших из оригинальных собраний монархов, существовавших столетиями. Одна из вещей, которые я больше всего ценю в своей работе, — возможность находиться в месте, полном живой памяти о прошлом. Это ни с чем не сравнимое ощущение — проходить через ворота на Соборную площадь Московского Кремля, особенно когда там нет посетителей.
— Что Вам больше всего запомнилось? И из чего Вы извлекли самый ценный урок в продолжение стажировки?
— В Музеях Кремля на тот момент я работал в секторе оружия, занимался итальянским огнестрельным оружием XVI-XIX веков. Поэтому и в Метрополитен приехал в сектор доспехов и оружия, где совершенно замечательная коллекция и прекрасные специалисты с разным бэкграундом. Также я успел съездить и посмотреть одну из старейших оружейных коллекций, которая хранится в Филадельфийском музее искусств. В плане общей квалификации и расширения кругозора этот опыт был для меня очень важным.
Меня впечатлило то, что у отдела оружия Метрополитена не просто была собственная библиотека, помимо общемузейной, но в ней имелись рукописи XVI века. А реставрационный сектор напоминал своего рода мемориальный кабинет. Там хранился рабочий стол Бэшфорда Дина — ихтиолога по образованию, основавшего отдел оружия в начале XX века. В этом же помещении стояла наковальня с молотом и инструментами, которыми работали реставраторы еще в 1950-е годы. Кстати, представления о реставрации тогда были другими. Мастера так воссоздавали детали доспехов, что теперь бывает трудно определить, какая часть оригинальная, а какая восполненная. Вот эти моменты более всего запомнились.
— Какие выставки, в подготовке которых Вы участвовали во время работы в Музеях Кремля, особенно Вам запомнились?
— За двенадцать лет работы в музее выставок, в которых я участвовал как один из кураторов, было тоже двенадцать, иногда на один год приходилось несколько. Включая пять выездных, за пределами Кремля — в разных музеях России и Китая.
В случае семи выставок я был автором или соавтором оригинальной концепции. И все эти выставки для меня по-своему дороги. Весной 2022 года ценой изрядных усилий удалось спасти уже практически смонтированную выставку «Дуэль: от Божьего суда до благородного преступления». Тогда европейские музеи отозвали свои экспонаты, но удалось за очень короткий срок найти достойные замены в отечественных музеях, не изменив концепции и уровня проекта. Это был вызов, на который удалось ответить с честью.
Еще одна выставка называлась «Легенды Кремля: русский романтизм и Оружейная палата» и проходила в конце 2023 года. Она была посвящена историческим мифам XIX века, возникшим в эпоху романтизма, на волне патриотического подъема и развития интереса к национальным корням. И наглядно показывала, как, например, Шапку Мономаха второго наряда, выполненную для венчания на царство Петра Алексеевича, считали древним венцом княгини Ольги. А костяной трон XVII века стал сперва византийским троном, якобы привезенным Ивану III братьями Софьи Палеолог, а потом — «троном Ивана Грозного». Многие из этих мифов живут в массовой культуре до сих пор.
Недавно завершилась выставка «Потомки Чингисхана. Русь и мир», в которой удалось рассказать о малоизвестных для широкой аудитории исторических сюжетах. На основе источников и реальных экспонатов выставка показывала, как потомки бывших завоевателей стали служить русским государям. В действительности история наших взаимоотношений с Чингисидами не сводилась к бесконечному противостоянию. Скорее, это был сложный опыт интеграции и адаптации, в котором русские правители проявляли изрядное политическое чутье и прагматизм. Логика феодального общества не была современной. Прежде чем присоединять ханства, возникшие из осколков Орды, государи Московские стремились то военной силой, то дипломатией и экономическими связями сделать из них вассалов, возвести на престол лояльных Чингисидов.
— Что Вам больше всего нравится в работе над выставками: создание концепции, написание каталога, визуализация и монтаж, или проведение кураторских экскурсий?
— Выставка — это целый проект, состоящий из разных элементов. Каждый элемент важен. В этом плане работа над выставкой напоминает работу над книгой. Для издания книги недостаточно одного текста — важно выбрать дизайн, обложку, формат, бумагу для страниц, шрифты — все это важно. Но самое главное и для книги, и для выставки — создание концепции, которая превращается в связный рассказ. Ведь нужно не просто представить набор красивых экспонатов — нужно создать нарратив, а музейные предметы вдохнут в него жизнь. А второй ключевой момент — монтаж. Когда после застройки выставочных залов ты вместе с коллегами практически живешь в них пару недель с утра до вечера, принимаешь на временное хранение экспонаты, участвуешь в их монтаже, на ходу вносишь необходимые изменения. Кроме впечатлений, все, что остается от выставок — это каталоги, составителями и соавторами которых обычно тоже бывают кураторы. И хорошо, что они продолжают издаваться, хотя эта традиция, кажется, постепенно уходит в прошлое перед лицом новой цифровой реальности. Кураторские экскурсии тоже очень важны, потому что дают возможность донести свое видение до аудитории напрямую, непосредственно пообщаться с людьми.
— В этом году у Вас вышло сразу две книги — «Фантастическая Русь» и «Броня и блеск. Искусство власти. Доспехи Ренессанса». Как Вам удается одновременно работать над двумя совершенно разными темами?
— Конечно, книги не пишутся одномоментно. И в том и в другом случае речь идет о нескольких годах работы. Просто так совпало, что два разных издательства почти одновременно выпустили эти книги. «Фантастическая Русь» мне особенно дорога. Во-первых, потому что благодаря коллегам из издательства «Бомбора» получилось очень красивое, стилистически приятное издание. Во-вторых, для меня это первая большая авторская книга для широкой аудитории. До этого я только писал научные статьи, занимался выставочными каталогами и научно-популярными изданиями в рамках работы в музее. А «Фантастическая Русь» — моя первая «независимая» книга. Она представляет собой систематическое исследование того, как изображалась сказочная Русь в русской культуре с XVIII века до настоящего времени. И это первая большая обзорная работа по этой теме. Она получилась довольно «личной», поскольку все, что я рассматриваю в этой книге, от лубков и русских былин до комиксов про богатырей и компьютерных игр — все это увлекало меня с детства. Работая над книгой, я специально посмотрел огромное количество фильмов и сериалов, изучал тематические настольные и видеоигры и играл в них. В плане содержания и стилистики текста мне хотелось выйти за рамки традиционного, сухого исследования. Я старался писать не удушающим для обычного читателя языком. В других академических традициях давно умеют создавать легкие, увлекательные книги для широкой аудитории, не теряющие своей научной ценности. У нас это получается лишь изредка, притом что стремление к знаниям, к информации у российского читателя всегда было колоссальное — мы очень читающая страна. Так что в этом смысле я доволен тем, что удалось сделать.
Вторая книга, «Броня и блеск», выросла из давнего увлечения доспехами. В том числе, спецкурса, который я читал когда-то на отделении истории искусства. Там я рассказывал о доспехах как произведениях декоративно-прикладного искусства, в том числе на материале коллекций Метрополитена, Королевской оружейной палаты в Мадриде и Лондонского Тауэра. В свое время хранители этих музеев любезно дали мне возможность посмотреть предметы воинского снаряжения. «Броня и блеск» задумывалась тоже как научно-популярный рассказ, впрочем, содержащий какие-то новые мысли и находки. Моей главной целью было показать, что доспехи не просто часть защитного вооружения, интересующая только военных историков и оружиеведов, а целое социокультурное явление, которое до сих пор имеет влияние на моду и массовую культуру.
Две эти книги, несмотря на совершенно разные сюжеты, объединяет идея, что взгляд в прошлое имеет определенную оптику. И в «Фантастической Руси», и в «Броне и блеске» я пытаюсь показать, как сформировались «фильтры», через которые мы смотрим на прошлое — как возникли стереотипы, определяющие наше восприятие этого прошлого. Я не стремлюсь что-то развенчивать, хотя, конечно, пишу и про подделки, и про фальсификации. Но самое интересное для меня — показывать сам процесс формирования мифов и стереотипов, потому что это часть истории человеческой мысли.
— Вы уже несколько лет ведете проект Panfilov.FM: Масскульт глазами историка. Расскажите, как появилась идея его создания?
— Однажды я подумал, что, вещи, которые я рассказываю друзьям за чашкой кофе, могут заинтересовать бóльшее количество людей. Так и появились блоги и каналы на разных платформах. Их смысл в том, чтобы рассказывать о восприятии прошлого в искусстве и в массовой культуре. И обсуждать эти сюжеты с теми, кому они тоже интересны. Поэтому я не закрываю комментарии и всегда их читаю, и иногда дискуссии в комментариях оказываются интереснее самих постов. Проект продолжает набирать подписчиков на разных платформах, он стал частью моей жизни, и я не планирую прекращать его вести. Для меня он выполняет несколько важных функций: средство коммуникации, способ оформить идеи для будущих книг, поделиться ими с людьми, увидеть их реакцию. А еще канал дает уровень публичности, которой зачастую бываешь лишен в чисто академическом пространстве.
— Знаю, что Вам случалось выступать в качестве консультанта на съемках отечественных фильмов и сериалов про Средневековье. Чем этот опыт был для вас интересен?
— У меня было несколько таких опытов. В одном случае это была единичная консультация для создателей сериала, но все, что я говорил, в итоге, увы, никак не было учтено. Например, вместо вещей XV века имитировали предметы XVII — видимо, потому что они выглядели интереснее. Но для меня это был полезный опыт: я услышал напрямую от людей из киноиндустрии, какой логикой они руководствуются. Костюмы с выцветшей тканью и металл с патиной — вот что отвечает вкусам и ожиданиям немалой части аудитории. Люди видят в музеях предметы в таком состоянии и считают, что все древнее должно выглядеть именно так. Если все сияет и начищено, ткани новые — это выглядит как театральные костюмы. Хотя на самом деле прошлое было достаточно ярким, о чем я часто пишу в своих постах и статьях на разных платформах.
А недавно меня пригласили поработать над сценарием исторически-фантазийного фильма про Древнюю Русь. Я выбрал малоизвестный сюжет из русских былин, и, если из этого что-то выйдет, получится достаточно мрачный фильм, в духе современного американского режиссера Роберта Эггерса. Сейчас в кино и в массовой культуре в основном яркий и жизнерадостный образ «древней» или «сказочной» Руси, поэтому хорошо было бы его уравновесить чем-то более мрачным. Тем более что такая традиция присутствует в нашей культуре уже несколько столетий. В XIX веке ее развивали многие литераторы — от Николая Гоголя и Алексея Толстого до Ореста Сомова и Михаила Загоскина, который, кстати, занимал пост директора Оружейной палаты.
— Что, на Ваш взгляд, важнее для исторического кино — соответствие ожиданиям или историческая достоверность? Становится ли фильм автоматически плохим при ее отсутствии?
— Автоматически плохим или хорошим он, конечно же, не становится, потому что любой фильм — это художественное произведение. «Историческое кино» — словесный конструкт, который вводит людей в заблуждение: историческое оно не потому, что возрождает и реконструирует историю, а лишь потому, что действие происходит в какую-то историческую эпоху.
Ближе всего к попыткам исторической реконструкции подбираются документальные передачи и так называемые докудрамы (прим. ред.: гибридный жанр кино и телевидения, объединяющий документальную основу и элементы художественной драмы). И даже там с достоверностью может быть не все ладно. Проблема в том, что сами критерии достоверности условны. Аудитория хочет достоверности — но только той, которую она ожидает. У каждого есть свое видение прошлого, которое сложилось из того, что он впитал в себя с детства из средств массовой информации, учебников, романов, мультфильмов, книг. И исторические фильмы каждый оценивает через призму своего представления о прошлом: если совпадает с его представлением — значит, фильм достоверный.
А ученому, популяризатору науки, как мне кажется, следует не столько обличать недостоверное — дескать, там не тот ремешок или не та пряжка на костюме — сколько указывать на моменты, в которых часть настоящей истории и реальные предметы обретают новую жизнь и новую интерпретацию.
Кино — огромная коммерческая индустрия, где необходимо искать компромисс между художественным замыслом режиссера, бюджетами, продюсером и аудиторией. Иногда аудитория может прийти в восторг от фильма просто потому, что он создает ощущение реальности мира, который в нем показан. Хороший пример — это сериал «Рим». В нем искажено огромное количество фактов, но это компенсируется художественной выразительностью, цельностью картины.
— Есть ли у Вас любимые художественные произведения о Средневековье?
— Если говорить о русском Средневековье – «Князь Серебряный» Алексея Константиновича Толстого, «Господин Великий Новгород» и незавершенный цикл «Государи Московские» Дмитрия Балашова, роман Вадима Каргалова «Меч Довмонта» про святого князя Довмонта Псковского — литвина, принявшего православие и защищавшего Псков от немцев, не проиграв ни одной битвы. В случае зарубежного Средневековья — «Проклятые короли» Мориса Дрюона, «Принцесса Баальбека» Генри Райдера Хаггарда, романы Вальтера Скотта. Этот список можно продолжить. И я в целом очень благодарен старой классической литературе XIX-XX веков за увлечение историей, которое она привила мне еще в детстве.
Беседовала Наира Ковалева
Изображение на обложке: личный архив Ф. Панфилова
