Почему русский язык не поддается запретам.
Русский язык на протяжении своей истории не раз становился объектом ожесточенных споров. Март 2026 года добавил новые краски: вступили в силу поправки, обязывающие размещать вывески, ценники и меню в первую очередь на русском языке, а параллельно патриарх Кирилл призвал полностью запретить нецензурную лексику в публичном пространстве. Где грань между разумной охраной языка и стремлением «запретить ветер»? «Поиск» беседует с Владимиром ПАХОМОВЫМ (на снимке) - ученым секретарем Орфографической комиссии РАН, научным сотрудником Института русского языка им. В.В.Виноградова РАН, председателем Филологического совета «Тотального диктанта», одним из самых известных и вдумчивых популяризаторов отечественной словесности.
– Владимир Маркович, новый закон жестко ограничивает использование латиницы и, в общем, любых заимствований, но запреты в языке редко работают. Как вы оцениваете сам подход: можно ли защитить язык административными мерами, не нарушая его естественного развития?
– В прессе часто пишут о «законе о защите русского языка», хотя официально он так не называется. Закон «О государственном языке РФ» у нас существует с 2005 года. И все двадцать лет у лингвистов есть к нему вопросы. Самое главное - до сих пор нет единого понимания, что такое «русский язык как государственный». Даже авторы четырех словарей, которые утверждены в качестве нормативных изданий, фиксирующих нормы русского языка как государственного, исходили, кажется, из собственных представлений о том, что это значит, и эти представления явно различались.
С 1 марта вступила в силу поправка к Закону «О защите прав потребителей». Согласно ей, указатели, вывески, ценники, меню должны быть в первую очередь на русском языке. Важно: закон не запрещает латиницу как таковую. По желанию владельца информация может быть продублирована на любом иностранном языке. Но вопросов, конечно, много.
Во-первых, непонятно, как далеко простирается действие закона, что попадает под него, а что нет. Во-вторых, непонятна иерархия словарей. Если мы говорим о недавних заимствованиях, достаточно ли вхождения слова хотя бы в один из них, чтобы оно было легально, или обязательно нужно, чтобы оно присутствовало в словаре иностранных слов? Ведь если распоряжением правительства утверждены четыре словаря русского как государственного, то каждый из них обладает авторитетом. Этот список будет расширяться - в него станут добавлять другие словари. Между ними неизбежно возникнут противоречия, и это вполне естественно. Как тогда будут решаться вопросы о правильности написания, произношения, употребления того или иного слова? Каким будет механизм добавления в утвержденные словари новых слов, нужных языку и его носителям? Пока не очень понятно. Мы очень ждем ответов на эти вопросы.
– А вы сами приложили руку к какому-нибудь из нормативных словарей?
– Орфографический словарь русского как государственного создавался в нашем институте, в отделе культуры речи. Я видел, как мои коллеги трудились над ним. Это была очень кропотливая работа, которая шла несколько месяцев без выходных и отпусков. Сроки ставились жесткие.
– Наличие таких утвержденных государством нормативных изданий - это, скорее, плюс или минус?
– С одной стороны, это хорошо, потому что словарей сейчас действительно очень много. Неспециалисту разобраться в них непросто, и недобросовестные издательства этим пользуются. Они знают, что нелингвистам известны лишь некоторые фамилии языковедов - Ушаков, Ожегов, Розенталь. Мало кто выходит за пределы этого списка, но далеко не все пользователи представляют, когда эти ученые жили и когда они создавали свои словари. На книжном рынке полно «хулиганских» изданий: «Словарь Даля в современном написании», «Орфографический словарь современного русского языка под редакцией Ушакова». Их покупают в школы, покупают в семьи, потому что фамилии стали брендами. На деле это либо переиздания прижизненных изданий - тогда они не отражают современного языка - либо работа неизвестных компиляторов.
Конечно, нужен какой-то ориентир. Плохо другое: утвержденные государством словари явно делались на скорую руку. Спешили, чтобы поскорее получить готовый механизм. В итоге словари не выстроены в единую систему, между ними уже есть противоречия. В них находят и опечатки, и лакуны. Например, в словаре иностранных слов есть случаи, когда в заголовочном слове и в примерах внутри статьи одно и то же слово написано по-разному.
– А как вообще происходит отбор слов для таких словарей? Кто решает, что включать, а что нет?
– Нет единой комиссии, которая бы рассматривала все входящие в язык слова и сортировала. Решает авторский коллектив конкретного словаря.
Понятно, что авторы словарей русского как государственного исходили из понимания того, что это язык в его государственной функции. Очевидно, что он используется в сфере образования, науки, там, где государство коммуницирует с гражданами. Но где проходит четкая граница между официальной сферой и обиходной речью? Непонятно. Одни словари включают в себя некоторое количество сниженной лексики, другие таких слов не содержат.
Между словарями всегда были, есть и будут противоречия. Их невозможно избежать еще и потому, что у словарей разные задачи и разная целевая аудитория. Возьмем два словаря ударений. Один адресован работникам СМИ, тем, кто выступает на радио и телевидении, - там самые строгие нормы. Например, словарь для работников эфира скажет, что правильно только одновременно. А другой словарь укажет, что допустимо и одновременно, и даже отметит, что в живой речи преобладает одновременно.
– Как, на ваш взгляд, новый закон соотносится с национальным разнообразием России? Как должны сочетаться задачи защиты русского языка и сохранения, скажем, бурятского, татарского и других языков? Не рискуем ли мы получить обратный эффект: вместо укрепления единства - рост напряженности, когда русский язык начнут воспринимать как инструмент вытеснения?
– Если говорить именно о законе, который мы обсуждаем, этой проблемы нет. Она в другом. Есть идея у государства ограничить и регулировать использование заимствованных слов. Но мы не можем за язык решить, что ему нужно, а что нет.
Очень распространено представление, что появление таких слов, как «лайфхак», «джетлаг», «стендап» - это результат сознательной деятельности неких неведомых врагов русского языка. Отсюда и риторика про внедрение иностранных слов, как будто кто-то это делает специально. Но в язык невозможно ничего «всунуть» и нельзя ничего из него «выкрутить».
В любую эпоху, не только в нашу, распространение заимствований вызывало острую реакцию, опасения за судьбу русского языка. Очевидно, что сейчас снова настал такой период, но он не навсегда. Язык это переживет.
Сегодня мы сделаем вид, что слова «пауэрбанк» не существует, не включаем его в словари. Но слово «пауэрбанк» языку нужно, оно выражает понятие, для которого нет исконного слова, а значит, оно в любом случае останется, как бы ни хотелось нам его из языка «выкачать».
История с феминитивами показала, как сложно, наоборот, вставить в язык то, что ему не нужно. Сколько было споров вокруг слов «авторка», «блогерка», «редакторка». С каким сопротивлением носителей языка столкнулись те, для кого это было важно! И сопротивление было не потому, что вокруг закостенелые мракобесы и шовинисты, а потому, что сам язык это с трудом принимает. Многие из таких слов образованы с нарушением чисто языковых законов. Женщина директор - директриса, а не директорка.
– Как эта риторика, эта нервозная обстановка вокруг русского языка, заимствований влияют на привлекательность русского языка за пределами нашей страны? Не возникает ли здесь противоречия?
– Не думаю, что нынешняя нервозная обстановка вокруг русского языка, заимствований, иностранных слов как-то серьезно сказывается на его привлекательности за рубежом. Мне кажется, это все-таки зависит от других факторов. Язык изучают тогда, когда в этом есть практическая потребность, когда он для чего-то нужен. Когда он является языком страны, которая дает миру что-то важное. Почему английский стал мировым языком? Сейчас это язык информационных технологий, мобильных технологий, экономики, бизнеса.
Если мы хотим, чтобы русский язык был в этой роли, значит, мы должны предложить миру, человечеству такие идеи, смыслы, явления, понятия, предметы, вместе с которыми распространялся бы по миру и наш язык. Как тот самый хрестоматийный «спутник».
– А есть какие-то современные примеры слов, перекочевавших из нашего языка в мировые?
– 15 лет назад прошла новость о том, что французский язык обогатился словом malossol, попавшим в словарь, - это было русское слово «малосольный». Но такие примеры достаточно редки, это правда.
– В школьной программе литература заканчивается где-то на второй половине XX века, современных авторов туда не включают. Кто из современных писателей, на ваш взгляд, формирует живой, настоящий русский язык? Кто работает с сюжетом, ритмом, лексикой, стилем? Кого бы вы могли отметить?
– Достаточно взять подборку авторов «Тотального диктанта» - это хрестоматия современной русской литературы. Это, кстати, одна из самых частых претензий к «Тотальному диктанту». Вот уже 22 года не умолкают голоса: «Почему вы берете современных авторов? Возьмите Толстого, Чехова, Тургенева, Достоевского». Мы на это отвечаем: «Задача диктанта другая». Во-первых, классики прошлых веков уже не напишут ничего нового. Во-вторых, все эти произведения мы проходим в школе. И, наконец, классики не могут с нами ездить, выступать и читать свои тексты.
– Как вы думаете, возможно ли включить современных авторов в школьную литературную программу? Почему такое сопротивление?
– Школа - очень консервативный институт. И в плане русского языка, и в плане литературы. До сих пор в учебниках русского языка есть вещи, написанные еще по методикам 20-30-х годов прошлого века. О современном русском языке, о современной российской литературе в школе говорят очень мало. Приходится говорить об этом со взрослыми, которые уже окончили школу. И на «Тотальном диктанте» мы ведем такой разговор, работаем и с учителями. А те, в свою очередь, могут советовать своим ученикам каких-то авторов. Но тут уже точечная история. Сверху на это повлиять, наверное, сложно. К тому же нынешний общественно-политический контекст не располагает к свободному, спокойному разговору в школе о современных писателях. Будем надеяться, что когда-нибудь на уроках литературы в школе будут изучать авторов конца XX - начала XXI века и огромный пласт российской литературы 90-х, нулевых, 2010-2020-х найдет отражение и в программе, и в головах людей.
– А что в современной русской речи у вас как у исследователя вызывает тревогу?
– Непонимание границ табуированной лексики в речи молодых носителей языка. Мата в повседневной русской речи правда очень много, и далеко не все говорящие осознают его табуированность в обиходном общении. Здесь дело не только в невоспитанности, а в том, что у многих просто нет осознания, какую особую функцию в языке выполняет мат. Ведь мат - это очень сильное оружие. Если мы его потеряем, что нам останется, когда нам будет действительно очень больно? Хочется, чтобы эти слова оставались под запретом, под замком, чтобы их можно было оттуда доставать только в моменты трудно выносимых чувств: когда нужно проораться, выплеснуть сильные эмоции, унять боль.
Одна школьница задала мне вопрос: почему мы так ругаем подростков за то, что они матерятся, когда есть гораздо более плохие, более оскорбительные слова? К «плохим словам» она отнесла те, что обозначают людей, подчеркивая их физические или ментальные особенности, например, «инвалид» или «аутист». Получается, что слова, которые традиционно были табуированы, многими молодыми людьми воспринимаются как просторечие. А недопустимыми для них оказываются другие слова, которые с точки зрения взрослых совершенно нормальны. Это интересно и требует изучения.
– Как же мы можем ограничить мат?
– Нужна кропотливая разъяснительная работа, показывающая функции матерных слов, их уместность и неуместность в речи. Ведь, например, и научные термины неуместны в обиходной речи. Нужно показывать молодым людям, что взрослость - это не когда ты используешь через слово табуированную лексику, а когда хорошо ее знаешь, но при этом понимаешь, когда ее можно использовать, а когда нельзя.
У меня такая мягкая просветительская повестка. Она, может быть, идет вразрез с запретительно-охранительной линией, но я убежден, что защитить язык можно только так: не запретами и карами, а через просветительство, с уважением и любовью к языку и к людям, которые на нем говорят. И именно в таком просвещении заключается одна из миссий «Тотального диктанта».
– Кстати, каким он будет в этом году?
– Текст написал Алексей Варламов. Он о Пушкине, о его фамильной истории. Там такие драмы, что турецкие сериалы отдыхают: были и мошеннические схемы, и запертые в монастыре жены. А.Варламов пишет об этом очень интересно. В тексте четыре части, и в них прослежена вся фамильная история Пушкиных - от Абрама Петровича Ганнибала до родителей Пушкина. На первый взгляд кажется общим местом: русский язык, Пушкин… Но А.Варламов рассказал малоизвестные факты о жизни предков великого поэта.
– Как меняется география «Тотального диктанта»? Он ведь становится все более популярным?
– До 2019 года количество участников росло в геометрической прогрессии, но потом началась пандемия, а затем и другие события. Число людей на очных площадках снизилось, но последние годы оно потихоньку восстанавливается, и не только в России, но и за рубежом. Мы предлагаем разные форматы участия в диктанте: можно прийти и написать очно, можно подключиться к онлайн-марафону и написать под диктовку из дома, можно написать на сайте диктанта и отправить на автоматическую проверку, можно посмотреть разбор и проверить себя самому, а можно просто смотреть онлайн- марафон.
– Расскажите о ваших профессиональных планах на ближайшее будущее, помимо «Тотального диктанта».
– Самые ближайшие планы - это диктант, проверка и последующие разборы. До лета я буду жить в этом графике, а после меня пригласили в один интересный книжный проект. Не буду пока раскрывать детали, надеюсь, что все срастется.
Беседовала Татьяна ЧЕРНОВА
Обложка: фото предоставил В.Пахомов
