Археология слова. Как лингвисты восстанавливают язык, на котором говорили тысячи лет назад?

Археология слова. Как лингвисты восстанавливают язык, на котором говорили тысячи лет назад?

Александр Ковалев
Александр Ковалев

Когда люди впервые заметили, что разные языки похожи друг на друга? Почему русское «брат» и латинское frater — родственники, а случайное созвучие слов еще не доказывает их общее происхождение? Насколько глубоко в прошлое можно заглянуть с помощью сравнительно-исторического метода и какие загадки праиндоевропейского языка до сих пор не разгаданы? Об этом порталу ПОИСК рассказал доктор филологических наук, доцент кафедры общего и сравнительно-исторического языкознания филологического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова Алексей Михайлович Белов.

— Сравнительно-историческое языкознание изучает родство языков и их развитие во времени. Но идея родства возникла не сразу. Когда люди впервые заметили, что разные языки похожи между собой? И как от этих наблюдений пришли к мысли о существовании общего предка?

— Думаю, что наивная мысль о том, что какие-то языки или диалекты более понятны, а какие-то менее понятны и, значит, более далеки, должна была приходить людям в голову еще в доисторические времена. Но некое подобие околонаучного сравнения могло появиться только тогда, когда возникла грамматика. Так, некоторые сходства и различия между диалектами и языками, а прежде всего между словами отдельных языков люди замечали еще в Античности. Древних греков, правда, из свойственных им идейных соображений занимал главным образом свой язык, а прочие они считали варварскими. В своем языке они научились выделять и с определенным успехом описывать некоторые диалекты, однако те из них, кто жил и работал в Риме I века до н.э. и далее, также обращали внимание на латинский язык, но зачастую выводили его из диалектов греческого, в частности из эолийского диалекта, на котором говорили греки на северо-западном побережье Малой Азии.

Римлянам эта идея тоже нравилась. Стоит сказать, что современная лингвистика давно опровергла происхождение латинского языка от греческого, хотя это, безусловно, родственные языки, то есть они произошли от одного языка-предка, но гораздо более раннего. Кстати, римские ученые II-I веков до н.э., Элий Стилон и Марк Теренций Варрон, интересовались также языками Италии, собирали древние памятники и много полезного делали в этом направлении. Но все же применительно к Античности мы можем говорить лишь об отдельных наблюдениях, пускай и примечательных, но не о научном сравнительном методе. Это при том, что в ряде других отношений античная грамматика достигла вполне научных высот.

В средневековую эпоху ни о каких масштабных работах компаративного характера речи не шло. Но можно отметить несколько интересных сюжетов. Так, в раннесредневековой Испании в VII веке было создано любопытное сочинение епископа Исидора Севильского под названием «Этимологии». В нем он пытался объяснить смысл тех или иных важных явлений, как, например, государство или право, путем выяснения происхождения слов, которыми их обозначали. Над Исидором иногда подшучивают, поскольку примерно половина всех его этимологий по меркам современной науки была наивной и ошибочной, но не будем забывать, что другая половина оказалась вполне корректной.

Рукопись «Этимологий» XII века. Изображение: Ji-Elle, CC BY-SA 3.0, via Wikimedia Commons

Особое внимание к языку естественным образом проявляли люди слова — писатели и поэты. Этому также способствовала ситуация фактического двуязычия в средневековой Европе, когда языком официального делопроизводства, науки, права и христианской церкви оставался латинский, но между собой люди общались на различных наречиях, в основном германских и романских — причем эти последние сами произошли от поздней, «народной» латыни. И вот в самом начале XIV века знаменитый поэт Данте Алигьери, которого иногда называют отцом итальянского языка, опубликовал латинское сочинение «О народном красноречии», под «народным» имея в виду, по сути дела, романские. Он обратил внимание на то, что современные ему итальянский, французский, испанский языки имеют общее происхождение.

В эпоху Реформации необходимость перевода Священного Писания на народные языки поспособствовала значительному развитию филологической науки. И хотя церковный раскол был вызван причинами, не связанными с филологией, он оказал на нее вполне определенное влияние. Протестантов заинтересовали не только древнегреческий и латинский языки, но и древнееврейский, на котором был создан текст Ветхого Завета. Со временем древнееврейский стал преподаваться и в католических колледжах; периодически о нем пытались говорить как о первоязыке и выводить из него другие языки, но большого успеха эта идея не имела.

Впрочем, это очень расширило лингвистический кругозор эпохи. Так, Иоганн Рейхлин, который был знатоком древнееврейского — большая редкость для того времени — печатал труды по грамматике, орфографии и даже орфоэпии этого языка. В XVI веке появляются уже реальные попытки околонаучного сопоставления языков. Тут следует в первую очередь вспомнить француза Юстуса Скалигера, предложившего говорить о языковых «матрицах», и литовца Михалона Литвина, предложившего много корректных сопоставлений слов литовского и латинского языков.

Памятник Иоганну Рейхлину (Вормс, Германия) и страница из рукописи трактата Санхедрин Вавилонского Талмуда, принадлежавшей Иоганну Рейхлину. Первая половина XV в. Изображения: Greyowl, CC BY 3.0, via Wikimedia Commons; Wikimedia Commons

Однако настоящая революция произошла лишь тогда, когда был открыт другой древний язык — санскрит (прим. ред.: язык классической индийской культуры и эпических текстов, например, знаменитой Махабхараты). Разумеется, европейцы знали о его существовании еще раньше, но полноценное его изучение началось в самом конце XVIII — начале XIX столетия благодаря стечению обстоятельств и любознательности одного конкретного человека. Его звали Уильям Джонс, и в 1783 году он получил назначение в верховный суд Бенгалии в колониальной Индии. Там, увлекшись местной культурой, он овладел санскритом, и в 1786 году представил специальный доклад, в котором впервые высказал доказательную мысль о том, что санскрит, латынь и древнегреческий могли произойти от общего языка-предка. И вот открытие санскрита позволило, наконец, проводить полноценное научное сравнение древних языков между собой с тем, чтобы установить и получить этот язык-предок: со временем он получил название пра- или протоиндоевропейского языка. Этот доклад положил начало новой науке — сравнительно-историческому языкознанию, возникшей в самом начале XIX века.

Отцами-основателями сравнительного языкознания считаются немец Франц Бопп, датчанин Расмус Раск и наш соотечественник Александр Христофорович Востоков. Каждый из них, занимаясь собственным разделом индоевропеистики — Бопп изучал санскрит и, честно говоря, верил, что он и есть праязык; Раск более всего работал с германскими языками, а Востоков — со славянскими; все они внесли значительный вклад в становление и совершенствование сравнительного метода изучения языков.

— В чем заключается сравнительный метод? И чем он принципиально отличается от любительских реконструкций в духе «народной этимологии»?

— Главное положение, из которого исходят компаративисты (прим. ред.: лингвисты, занимающиеся сравнением языков), состоит в том, что языки изменяются со временем — и делают это системно. Если для любителя какое-то слово существует само по себе, то для ученого-лингвиста любое слово входит во множество классов языка вместе с сотнями и тысячами других слов. Следовательно, те или иные изменения затрагивают их всех. Причем это происходит в разных отделах языка: в фонологии, морфологии, синтаксисе и других. Иными словами, со временем меняются звуки, формы склонений имен и спряжений глаголов, порядок слов в предложении и, конечно, значение самих слов — и происходит это закономерно. Однако вся история сравнительно-исторического изучения языков показала, что достоверным доказательством языкового родства оказываются именно регулярные фонетические соответствия. При этом значения сравниваемых слов должны быть тождественны или хотя бы близки. Это потому, что значение и звучание большинства слов никак не связаны друг с другом историческими причинами. Слово «слон», например, звучит так не потому, что оно означает слона. А значит, строгие закономерности в значении и звучании одновременно доказывают факт наличия общей лексики в языке-предке и, следовательно, языковое родство.

Погрузка слона на корабль. Римская мозаика из Вилла дель-Казале близ Пьяцца-Армерина (Сицилия). IV в. н. э. Изображение: Andrea Schaffer from Sydney, Australia, CC BY 2.0, via Wikimedia Commons

Возможно, это совершенно неочевидный для неспециалистов вывод, но лингвист, желающий установить родство между двумя или более языками, в первую очередь обращает внимание на фонетические, то есть звуковые, соответствия между ними. Эти соответствия должны обнаруживаться в базовой лексике языка (прим. ред.: ряд наиболее частотных, употребимых и необходимых для общения слов языка), а еще лучше, когда они находятся в грамматических показателях, поскольку это фактически исключает возможность заимствования. Однако подчеркну — эти соответствия должны быть системными и закономерными. Это значит, что если, скажем, русское /b/ в начале слова соответствует латинскому и французскому /f/, английскому и немецкому /b/ или санскритскому /bh/ ровно в той же позиции, то ровно такие же соответствия мы встретим и в других словах. Правильное применение сравнительного метода позволяет исключить ошибки в установлении родства — например, принять за родственные слова, которые на самом деле являются заимствованными или случайными совпадениями.

— Как это выглядит на практике? Можете привести пример?

— Возьмем русское слово брат. Оно соответствует, среди прочих, латинскому frāter, греческому φράτηρ, немецкому Bruder, английскому brother и санскритскому bhrātar с тем же или близким значением. Теперь возьмем другое слово: глагол брать в форме 1-го лица единственного числа беру. В санскрите это будет bharāmi ‘несу’, в греческом φέρω, в латинском fero, в английском bear и так далее. Мы видим, что соответствия сохраняются: звук /b/ в русском слове последовательно соответствует звуку /f/ в латыни и греческом, звуку /bh/ в санскрите, звуку /b/ в английском и немецком. Разумеется, этот пример упрощает многие нюансы, и такие сравнения следует проводить на массовом материале, включая сюда не единицы, а десятки, сотни или даже тысячи слов, но в общих чертах работа по установлению языкового родства выглядит так.

Другая сторона работы компаративиста заключается в реконструкции древнейшей формы того или иного слова — его праформы. Для этого также используется сравнительный метод, при помощи которого для каждого звука из слов языков-потомков последовательно восстанавливается слово-предок. Проще всего показать это на примере латыни и романских языков, поскольку огромный корпус латинских текстов позволяет убедиться в том, что наша реконструкция верна. Латинское capra «коза» продолжается в итальянском capra, испанском cabra и французском chèvre, и каждое расхождение повторяется в десятках других слов: латинское c перед a во французском регулярно дает ch (ит. cane — фр. chien), а p между гласными в испанском дает b, во французском v (ит. aprile — исп. abril — фр. avril). Поэтому лингвист может восстановить праформу *kapra, и она в точности совпадет с засвидетельствованным латинским словом capra.

Понимание системности и закономерности фонетических соответствий является важнейшим отличием профессиональной лингвистики от любительской. Дело в том, что в порыве объяснить значение того или иного важного слова любители зачастую выхватывают его из системы, тем самым лишая свои построения какой-либо научности. Вместо научной этимологии получается народная. Например, один школьник убеждал меня, что пудель на самом деле должен быть **кудель, «потому что он кудлатый». Кстати, народная этимология тоже может быть предметом науки — но не потому, что она рассматривается всерьез, а потому, что позволяет увидеть, как то или иное слово воспринималось наивным народным сознанием, а зачастую и создавало миф. Так, греки считали, что богиня Афродита родилась из пены, и делали это потому, что ошибочно видели в имени богини Ἀφροδίτη слова ἀφρός, то есть ‘пена’ и δύομαι — ‘погружаться’. На самом деле имя этой богини вообще имеет негреческое происхождение, и его этимология остается предметом дискуссий.

Голова от фигурки Афродиты II век до н. э. Изображение: Getty’s Open Content Program/Public Domain

— Насколько глубоко мы можем погрузиться в историю того или иного языка?

— Пределы сравнительного метода напрямую зависят от полноты материала, с которым может работать лингвист. Чем реконструкция ближе к нам во времени, тем она надежнее, поскольку число исторических изменений будет меньше, а число сохранившихся слов будет больше. Упрощая, можно сказать, что в пределах группы языков, например, славянской, реконструкция будет весьма точной, в пределах семьи, например, индоевропейской — надежной, но с определенными допущениями, за пределами семьи — уже гипотетической. Если это примерно прикинуть в годах, то индоевропейский праязык, по разным оценкам, существовал от 6 до 7-8 тысяч лет назад.

Вопросы языкового родства за пределами семьи языков уже относятся к области макрокомпаративистики. Макрокомпаративисты сравнивают между собой уже реконструированные праязыки, чтобы установить родство на более глубинном уровне. Пожалуй, наиболее известным примером такой реконструкции является ностратическая теория, связанная с именем советского лингвиста Владислава Марковича Иллича-Свитыча и его продолжателей. Он попытался доказать родство индоевропейских, древнеиндийских, алтайских, уральских, семито-хамитских и картвельских языков. Хотя его теорию разделяет определенный круг ученых, причем иногда весьма авторитетных, большая часть научного сообщества, в том числе за рубежом, относится к ней скептически. Еще непременно нужно назвать имя Сергея Анатольевича Старостина, который вместе с коллегами в 1980-90-е годы предложил так называемую алтайскую гипотезу, согласно которой все тюркские и монгольские языки, а также корейский и японский, следовало считать родственными и включать в состав большой алтайской семьи языков.

Но в современной лингвистической науке макрокомпаративистика оценивается неоднозначно, и большинство ученых относятся к ее возможностям скептически. Впрочем, она и не отрицается совсем — в этой области вполне возможно защитить докторскую диссертацию. Хорошим примером служит наш современник Алексей Сергеевич Касьян — специалист по вопросам так называемой сино-кавказской макросемьи и ее следов в языках Передней Азии. Лично я вполне допускаю, что ряд крупных и важных языковых семей Евразии может иметь общего предка, хотя и признаю наши ограниченные возможности в деле столь отдаленной реконструкции.

— Какие главные нерешенные проблемы стоят сегодня перед компаративистами? Есть ли у лингвистов свои «задачи тысячелетия»?

— Такие задачи, безусловно, есть. Их можно разделить на частные и глобальные. Первые будет затруднительно подсчитать, поскольку к ним можно отнести, например, неустановленные этимологии многих важных слов в самых разных языках. Надо понимать, что слов с неустановленным или с ненадежно установленным происхождением в языке может быть несколько тысяч и еще несколько сотен слов с важным культурным значением. В славистике, например, до сих пор не предложено убедительной этимологии слова человек, хотя это один из фундаментальных лексических элементов языка. Согласие есть в том, что это слово сложное, то есть состоящее из двух основ — *čelo- и *věkъ, однако предложений по идентификации этих частей, как и о семантике этого слова вообще, существует, кажется, более двадцати.

К более глобальным проблемам относятся проблемы теории праязыка. В индоевропеистике, которой я занимаюсь сам, к таким относится так называемая «ларингальная теория», предполагающая, что в праязыке существовали утраченные фонемы с особыми свойствами. Впервые она была предложена в 1879 году тогда еще 21-летним швейцарским лингвистом Фердинандом де Соссюром. Пытаясь объяснить нерегулярности в чередованиях индоевропейских гласных, он предположил, что в праязыке были особые звуки, названные им «сонантическими коэффициентами». Эти звуки позднее назвали ларингалами, поскольку решили, что они образовывались в гортани, от древнегреческого λάρυγξ ‘гортань’. Почти сорок лет эта идея оставалась смелой абстракцией, пока в 1915 году не был дешифрован хеттский язык, который показал, хотя и не совсем точно, реальность одной из этих фонем. Сегодня большинство лингвистов восстанавливают три ларингальных звука, которые обозначаются как *h₁, *h₂ и *h₃; в ряде случаев они существенно улучшают реконструкцию, однако споры вокруг их числа, природы и фонологических свойств ведутся до сих пор.

Хеттская клинопись на табличке с фрагментом Египетско-хеттского мирного договора. Изображение: Carole Raddato from FRANKFURT, Germany, CC BY-SA 2.0, via Wikimedia Commons

Другая классическая проблема — аблаут, то есть чередования гласных в корне слова. Она знакома всем, кто учил английские или немецкие неправильные глаголы: sing — sang — sung; singen — sang — gesungen. Мы знаем, что это наследие праиндоевропейского языка, где такие чередования пронизывали всю систему. Мы знаем также, что чередования были связаны с семантикой и грамматикой, как в примере везу : воз. Знаем и то, что аблаут как-то связан с ударением: гласный обычно сохранялся под ударением — то как /e/, то как /o/ — и регулярно пропадал без него. Сложность заключается в том, что одно объяснение зачастую исключает другое, а вдобавок мы не можем понять, где тут причина, а где следствие. Может быть, гласный исчезал, потому что на него не падало ударение. А может быть, все наоборот, и ударение само тянулось к тем слогам, где гласный имел соответствующий тембр.

Ответы на все эти вопросы, возможно, удастся найти, если в распоряжении лингвистов окажутся новые данные: будут открыты новые памятники древних языков или как-то серьезно изменится наше знание теории языка. Но какими бы ни были новые источники и инструменты, работать с ними лингвисты будут по-прежнему с помощью сравнительного метода — того самого, который двести лет назад превратил разрозненные наблюдения о сходстве языков в полноценную науку.

Беседовал Александр Ковалев

Наследие неандертальцев в мозге: ген, который уменьшает затылочную долю и снижает риск шизофрении
Следующий пост не найден