Каково это — жить в городе, который построили буквально на трубе? Нет, не в переносном смысле, а в самом прямом: где главная улица ведёт к месторождению, папа работает «на добыче», бюджет города зависит от цены на баррель, а слово «факел» — это не про праздник, а про сжигание попутного газа.
Исследование, проведённое командой географов на примере ХМАО и ЯНАО, — это честный разбор того, как живут нефтегазовые города. Авторы называют их «особым типом моногородов», и это не просто научный термин. Это города-парадоксы.
С одной стороны, здесь космические зарплаты, новые школы, набережные, которые могут дать фору Европе, и индекс качества городской среды, растущий как на дрожжах (в Ханты-Мансийске он вообще подскочил на 53% за 6 лет). С другой стороны, это поселения, где всё держится на одной игле — нефтегазовой. Если завтра цены на углеводороды рухнут, города не обанкротятся мгновенно (спасибо дотациям), но вопросы «а что дальше?» повиснут в воздухе.
История этих городов — чисто советский экспресс-метод: вчера здесь была тайга и вахтовый посёлок, а сегодня уже дали статус города. Сургут, Нижневартовск, Новый Уренгой — все они рождались не по генеральному плану, а по принципу «даёшь план по газу». Дома собирали из брусков, как конструктор, часто не учитывая, что минус 50 — это не шутки. Инфраструктура подтягивалась потом, десятилетиями.
И вот тут начинается самое интересное. Учёные заметили, что внутри нефтегазового благополучия есть разные классы. Есть города-доноры — например, Когалым или Покачи, где добыча идёт полным ходом, люди работают, деньги вроде бы есть, но налоги уходят в «верх». А есть города-администраторы вроде Ханты-Мансийска: людей в нефтянке там занято всего 8%, а денег от неё — больше половины. Чудеса бухгалтерии? Нет, просто столица.
Демография — отдельный сериал. Казалось бы, в нефтянке работают суровые мужики, но статистика рисует портрет неожиданно семейного региона. Детей здесь много (это признак оседлости, а не вахты), а вот молодёжи 20–29 лет — провал. Почему? А потому что учиться в крутом вузе надо ехать в Тюмень, Москву или Питер, и обратно возвращаются не все. А те, кто возвращается, — это чаще всего уже специалисты с опытом и детьми. Отсюда и странная на первый взгляд возрастная пирамида: либо дети, либо взрослые в расцвете сил, а «студенческого» возраста почти нет.
И всё бы ничего, но авторы тыкают пальцем в больное место: нефтегазовые города России — это города-арендаторы. В отличие от канадской Альберты, где муниципалитеты собирают налоги прямо с промышленных объектов и сами решают, строить ли бассейн или новую больницу, у нас всё иначе. Бюджет Когалыма или Нового Уренгоя на 60–70% состоит из безвозмездных поступлений. То есть свои же нефтеденьги возвращаются в город в виде «подарков» из центра. Это даёт стабильность, но убивает инициативу. Зачем диверсифицировать экономику, если Москва всё равно поможет?
Экология в этой истории — молчаливый свидетель. Главный загрязнитель — не автомобили, а факелы. Да, уровень утилизации попутного газа растёт, но объёмы сжигания всё равно впечатляют. В воздух летят углеводороды, оксид углерода, ЛОС. В Сургуте, Нижневартовске, Новом Уренгое дышать — вопрос здоровья.
Так что же, нефтегазовые города обречены? Вовсе нет. Они просто находятся на развилке. У них есть колоссальный человеческий капитал, привычка работать в экстремальных условиях и, что греха таить, деньги. Вопрос в том, успеют ли они создать альтернативную экономику до того, как запасы начнут иссякать. Учёные предлагают делать ставку на транспорт, современные инженерные системы, «зелёные» технологии и, конечно, на людей.
Если коротко: нефтегазовый город — это город, который одновременно сказочно богат и уязвим, как подросток. Он уже вырос из вахтового посёлка, но ещё не стал полноценным самостоятельным «взрослым» поселением. И на то, чтобы повзрослеть, у него есть лет 40–50. Поживём — увидим, во что превратятся города, когда (если) нефтяная эпоха пойдёт на спад.
Исследование опубликовано в журнале «Географический вестник»
