Споры о том, что такое классика и кто достоин стоять на «золотой полке», бесконечны. Одни говорят: «Великие книги — это вечные истины, их надо читать и чтить». Другие возражают: «Канон — это инструмент власти, его надо деконструировать и расширять». Кажется, что дискуссия зашла в тупик. Александр Марков из Российского государственного гуманитарного университета и Ольга Штайн из Уральского федерального университета — предлагают неожиданный выход. По их мнению, обе спорящие стороны упускают главное. И чтобы наконец понять, что такое классика, нужно… убрать из уравнения человека.
Звучит странно, но у этого есть своя логика. Авторы утверждают, что и защитники, и критики канона исходят из одной общей посылки: классика — это явление человеческого мира, продукт нашей культуры, наших интерпретаций и наших ценностей. Споры идут о том, какие тексты включать в список, но никогда не ставится под вопрос сам угол зрения — а именно то, что текст существует только ради того, чтобы мы его поняли и оценили. Этот философский просчет называется «корреляционизмом» (термин мыслителя Кантена Мейясу): мы якобы имеем доступ только к соотношению между нашим мышлением и миром, но не к самому миру. Исследователи заявляют, что это ловушка, и предлагают из нее вырваться.
Для этого они привлекают современную философскую моду — спекулятивный реализм и объектно-ориентированную онтологию. Если совсем просто: мир полон объектов, которые существуют сами по себе, независимо от того, смотрит на них человек или нет. И тексты — тоже такие объекты. «Война и мир» — это не только то, что вы о ней думаете. Это еще и материальный артефакт, который вступает в реальные связи с другими объектами: бумагой, чернилами, библиотечными полками, а также с «Евгением Онегиным», философией Гегеля или оперой Прокофьева. Эти связи существуют даже тогда, когда никто не открывает книгу.
Что же делает текст классическим? Авторы выделяют три ключевых свойства.
Первое — аллюзивная мощь (термин философа Грэма Хармана). Классика — это не текст с глубоким смыслом, а плотный узел в сети отсылок и связей с другими текстами-объектами. «Фауст» Гете ценен не монологами героя, а тем, что он оказался в центре невероятно густой сети: алхимия, романтическая музыка, натурфилософия, ранний немецкий кинематограф, теории искусственного интеллекта — все это тянется к нему. Классичность — это свойство позиции в сети, а не свойство содержания.
Второе — устойчивость космотехнического плато (понятие, которое авторы собирают из философии Юка Хуэя и знаменитой «Тысячи плато» Делеза и Гваттари). Классический текст — это не книга, а устойчивая сборка разнородных элементов. Греческая трагедия — это сборка из мифа, ритуала, архитектуры театра, полисной идеологии и особого отношения к слову. Русский роман XIX века — сборка из печатного станка, буржуазной психологии, рыночных отношений и идеи нации. Текст становится классическим, когда эта разнородная конструкция оказывается на удивление живучей и продолжает порождать новые связи столетиями.
Третье — сопротивление энтропии (отсылка к нигилистическим философам Рэю Брассье и Юджину Такеру). С точки зрения космоса, все наши смыслы и ценности — ничто. Вселенная равнодушна, и когда-нибудь не станет ни человечества, ни библиотек. Классика — это не победа над временем, а, наоборот, наиболее яркий след его работы. Внутренние противоречия, логические сбои, неуместные детали, странные персонажи (вроде Платона Каратаева у Толстого, который появляется ниоткуда и уходит в никуда) — это не художественные просчеты, а шрамы от столкновения текстуальной материи с хаосом.
И здесь авторы привлекают интересного мыслителя — филолога и философа Дэниэла Хеллера-Розена. Его концепция «неустранимого остатка» (или «пятого молота») гласит: любая гармоничная система неизбежно содержит внутри себя диссонанс, который нельзя в нее вписать. Классический текст силен не вопреки, а благодаря этому внутреннему сбою. Именно трещина, а не гладкая поверхность заставляет другие тексты-объекты «откликаться» на него, спорить с ним, переписывать его. Гармоничный текст умер бы в своем совершенстве. Классика живет своей неполнотой.
Что из этого следует? Исследователи предлагают то, что они называют «не-человеческой филологией» — набор практических процедур для изучения текстов. Вместо интерпретации смыслов — картографирование аллюзивных сетей с помощью цифровых инструментов. Вместо разговоров о гениальности автора — археология материального носителя: анализ бумаги, чернил, типографских шрифтов, библиотечных штампов, алгоритмов оцифровки и даже ошибок сканирования. Вместо поиска единства — анализ диссонансов и внутренних разрывов.
И самое радикальное следствие касается этики. Традиционная гуманитаристика учит нас, что читать классику важно, чтобы «признать другого», развить эмпатию, обогатить внутренний мир. Не-человеческая филология называет эту установку наивной. Ценность текста больше не выводится из его способности служить посредником в диалоге между людьми. Вместо этого возникает «экологическая аксиология»: текст ценен своей устойчивостью, сложностью и способностью порождать новые связи в мире объектов. «Одиссея» ценна не тем, что она учит тоске по дому, а тем, что три тысячи лет она вступает в отношения с философией, политикой, искусством и технологиями. Это ценность дождевого леса или редкого минерала, а не моральной проповеди.
Наконец, это позволяет по-настоящему, а не на словах деколонизировать канон. Не нужно из чувства долга добавлять не-западные тексты в список «великих книг». С точки зрения объектно-ориентированной онтологии, «Махабхарата» и «Энеида» онтологически равны с самого начала. Это просто разные космотехнические плато, две разные, но равномощные объектные сборки. Западный канон — лишь одна локальная сеть связей, не имеющая никакого онтологического приоритета. Игнорировать не-западные классики — значит не просто быть несправедливым, а быть онтологически слепым, не видеть реального устройства мира.
Этот подход может показаться циничным. Он лишает классику ореола святости, теплой ламповости, диалога с автором через века. Но взамен он предлагает нечто иное — трезвое, почти физическое уважение к тексту как к самостоятельной, непрозрачной вещи. Классика не обязана нас учить, утешать или развлекать. Она просто существует — сложная, противоречивая, опутанная тысячами невидимых связей и устойчивая к энтропии. И в этом, возможно, заключено более глубокое величие, чем в любом моральном уроке, который мы пытаемся из нее извлечь.
Исследование опубликовано в журнале «Праксема. Проблемы визуальной семиотики»
