На огромных пространствах сибирской тайги идут процессы, которые редко попадают в новостные ленты. Гигантские пространства темнохвойных лесов — с пихтами, кедрами и елями — превращаются в кладбища деревьев, а затем в болота. Виновник этого процесса — сибирский шелкопряд, небольшая бабочка, чьи гусеницы объедают хвою на миллионах гектаров.
Когда в 2015 году началась очередная вспышка численности этого насекомого, никто не мог предположить, что к 2018 году в Красноярском крае погибнут леса на площади почти в полмиллиона гектаров. Для сравнения — это больше территории, занимаемой Москвой в её новых границах. Сейчас, спустя годы после нашествия, учёные из Сибирского государственного университета науки и технологий обследовали пострадавшие участки и зафиксировали пугающую картину.
На месте некогда зелёных массивов остались лишь торчащие сухие стволы и горы поваленной древесины. Объём мёртвой древесины достигает 300 кубометров на каждом гектаре — это как если бы на футбольном поле сложили штабель брёвен высотой с пятиэтажный дом. Древесина эта постепенно разлагается, но процесс идёт медленно: в суровом сибирском климате она будет гнить десятилетиями, выделяя в атмосферу углекислый газ. При этом лес продолжает гореть — сухостой и поваленные стволы служат отличным топливом для пожаров, которые в таких местах возникают в семь раз чаще, чем в здоровых лесах.
Самое удивительное — как быстро природа теряет способность к восстановлению. После гибели взрослых деревьев земля покрывается плотным ковром злаков, особенно вейника. Эта трава мешает прорастанию семян кедра и пихты. Молодые хвойные деревца, если и появляются, то не выдерживают конкуренции с травами и кустарниками. Вместо драгоценных кедровников вырастает мелкий березняк — менее ценная порода, которая не может выполнять те же экологические функции.
Но самое тревожное — это изменение водного режима. Корни погибших деревьев перестают работать как насосы, откачивающие влагу из почвы. Грунтовые воды поднимаются, и бывший лес начинает заболачиваться. Учёные обнаружили, что обширные участки превращаются в лесоболотные экосистемы — промежуточное состояние между лесом и болотом, из которого вернуться обратно практически невозможно.
Исследователи бьют тревогу: в сложившейся ситуации виноваты не только гусеницы, но и несовершенное лесное законодательство. По существующим правилам, санитарные рубки повреждённых деревьев разрешены только тогда, когда лес уже полностью погиб и восстановил хвою. Но у пихты и кедра нет способности отращивать новые иголки — если гусеницы съели больше 75% хвои, дерево обречено. Оно сохнет, но его ещё можно спасти как древесину, пока она не потеряла товарные качества. Однако законы не позволяют рубить такие деревья быстро, а бюрократические процедуры затягиваются на годы. В итоге древесина теряет ценность, а лес становится источником угрозы.
Особая проблема — кедровые леса, которые признаны особо ценными и защищены от рубок, даже если они погибли. Получается замкнутый круг: погибший лес нельзя убрать, чтобы на его месте посадить новый, а природа сама восстанавливаться не в состоянии.
Учёные предлагают простое, но радикальное решение: нужно разрешить оперативную вырубку повреждённых деревьев до того, как они погибнут окончательно, и сразу же проводить искусственное лесовосстановление — сажать молодые кедры и пихты. Это позволит не только сохранить ценные породы, но и предотвратить выбросы углекислого газа от гниения древесины, а также снизить пожарную опасность.
Проблема сибирского шелкопряда — это не просто история о вредителях. Это история о том, как хрупок баланс в природе и как человеческие правила, созданные для защиты лесов, могут парадоксальным образом ускорять их гибель. Пока чиновники согласовывают документы, тайга продолжает умирать. И каждый год бездействия уносит тысячи гектаров леса, которые могли бы быть спасены.
Исследование опубликовано в журнале «Трансформация экосистем»
Изображение на обложке: разработано Magnific
