1932 год, только что окончивший Ленинградский университет молодой физик, который, по его собственным словам, «не знал даже, как запрягают собак», отправляется в неизведанную Арктику. Это не сюжет приключенческого романа, а начало пути Евгения Константиновича Федорова — будущего легендарного академика, самого молодого участника знаменитой дрейфующей станции «Северный полюс-1». Но, прежде чем стать героем-папанинцем, он прошел суровую школу двух первых зимовок, о которых подробно и увлекательно рассказывают исследователи из Арктического и антарктического НИИ (ААНИИ). Их статья, приуроченная к памятным датам, раскрывает малоизвестные страницы жизни ученого.
Все началось с Бухты Тихой на Земле Франца-Иосифа, куда Федоров отправился магнитологом. Его задачей было изучать земной магнетизм, полярные сияния и даже радиоактивность воздуха. Работа в те годы напоминала квест на выживание с элементами строительного проекта: учёные сами рубили магнитные павильоны (в одежде без единой железной пуговицы, чтобы не сбивать приборы!), прокладывали проводку и даже шили себе одежду. Вместе с будущим легендарным начальником Иваном Папаниным и международными коллегами (с одним из которых, немцем, Федоров полгода мужественно объяснялся на ломаном английском) они запустили наблюдения для Второго Международного полярного года. Юный исследователь не только дежурил у самописцев, регистрирующих магнитные бури, но и отважился на пеший поход во время полярной ночи, где едва не столкнулся нос к носу с белым медведем у палатки спящего Папанина. «Папанин почувствовал прикосновение медвежьей морды, проснулся… и убил его», — с сухим юмором позже вспоминал Федоров.
Но настоящим испытанием стала весенняя экспедиция на собачьих упряжках по архипелагу длиной более 300 км. Фёдоров совмещал магнитную съемку с уточнением карт — оказалось, что некоторые острова были нанесены настолько условно, что приходилось открывать их заново и даже давать названия (например, острова Октябрята). Завершился этот марш-бросок неожиданной двухмесячной «командировкой» на остров Рудольфа из-за внезапного таяния льдов, где учёный, чтобы убить время, повторял измерения по сто раз, искал могилу Седова и даже пытался раскопать снаряжение забытой американской экспедиции.
Вторая зимовка на самой северной точке Евразии — мысе Челюскина — была еще масштабнее. Здесь Федорову и его коллеге Анне Гнедич пришлось с нуля строить магнитный павильон, используя вездеходы-амфибии, которые постоянно застревали в снегу. «Техника» того времени оказалась капризной: механикам приходилось ночевать в работающем вездеходе, чтобы аккумулятор не замерз. В итоге верными помощниками снова стали проверенные собачьи упряжки. Федоров провёл первую в истории детальную магнитную съемку Таймыра, пройдя на лыжах и с нартами около 1600 км, и даже зафиксировал загадочные резкие отклонения компасов, которые могли сбить с курса корабли.
Эти две зимовки закалили не только характер, но и научную хватку будущего академика. Всю собранную информацию — кипы фотобумаг с графиками магнитных бурь, журналы наблюдений — он скрупулёзно обработал и опубликовал. Именно эти работы легли в основу понимания солнечно-земных связей и физики Арктики. А построенный его руками павильон на мысе Челюскин (теперь носящем имя Фёдорова) стоит до сих пор и, как шутят учёные, готов к работе после небольшого ремонта — вот оно, качество сталинской полярной постройки!
Исследование коллег из ААНИИ — это не просто исторический экскурс. Это напоминание о том, как рождалась отечественная наука: благодаря энтузиазму, смекалке и невероятной стойкости молодых ребят, которые с теодолитом в руках и верой в важность своего дела покоряли белое безмолвие. И, возможно, именно сейчас, когда интерес к Арктике снова высок, стоит вспомнить, с чего всё начиналось — с палаток, собачьих упряжек и блестящих умов, не боявшихся ни мороза, ни медведей, ни магнитных бурь.
Статья опубликована в журнале «Гелиогеофизические исследования»
